Харуки Мураками

Добродетельным поведением считается не гнев и раздражение, а желание глубже заглянуть в суть вещей и подумать, как лучше поступить в той или иной ситуации.

Если заглянуть в историю, окажется, что науку нередко использовали во имя политики или религии.

Если взглянуть на мир, где мы живем, то, мне кажется, в нем слишком много страданий. И причины, их порождающие, множатся в нашем обществе прямо на глазах.

Если любишь по-настоящему, отсутствие взаимности не должно угнетать абсолютно. Чего страдать, что тебя не любят, если у твоей избранницы все хорошо.

Узнаешь что-то новое, и тут же рождается десяток новых сомнений.

В мире господствует несправедливость. Причём, не по моей вине. Так уж заведено.

Та девчонка — гнилая до мозга костей. Снять с неё слой красивой кожи — и под ним окажется сплошная падаль.

Она — нездоровый человек. И заболевание похоже на гнилое яблоко, которое портит соседние. Лечить её бесполезно. Она останется такой до самой смерти, поэтому в каком-то смысле её жаль. Если бы я сама от неё пострадала, пожалуй, так бы и думала. Но и она — жертва.

Ещё чего? Станет опасно — убегу. Хочешь умереть — делай это без меня.

А без доверия разве можно увлечь за собой сердца?

Этот человек по-своему стоял одной ногой в аду.

Что мне нужно? И что нужно людям от меня? Я не мог подыскать достойный ответ.

Прошлое оставалось для нас табу.

Не может ведь кто-то один вечно защищать другого.

Пока я был там, почти не обращал внимания на пейзаж вокруг. Ничем не примечательный — я даже представить себе не мог, что спустя восемнадцать лет буду помнить его так отчётливо.

Все, решил письмо больше не писать. Все равно не получается. Например, я пишу слово «случайно». Однако и ты, и я чувствуем в этом слове разный (хорошо, если не противоположный) смысл. Мне кажется, что это несправедливо. Я уже разделся до трусов, а ты лишь расстегнула три пуговицы на лифчике.

Мое желание — оно такое, очень скромное. Я не хочу стать ни властелином мира, ни знаменитым деятелем искусства. Не желаю летать в облаках. Просто хочу одновременно находиться в двух местах. Ты слышишь меня? Не в трех, и не в четырех. Просто в двух. Я хочу, слушая музыку в концертном зале, одновременно кататься на роликовых коньках. Работая в универмаге, быть четверть-футовым гамбургером из «Макдоналдса». Лежа в постели с подругой, хочу находиться с тобой. Оставаясь индивидуумом, быть принципом.

— Вы так похожи на одного моего знакомого. — Вот как? — удивился я. Так я в студенчестве сам девчонок прибалтывал. Только не похоже, чтобы она пользовалась такими уловками. — И лицом, и со спины, и выражением лица, и манерой речи — все на удивление совпадает. Я наблюдала за вами с тех пор, как вы сюда пришли. — Интересно было бы с ним встретиться, раз уж мы так похожи, — ответил я. И эту фразу я где-то уже слышал. — Правда? — Да, немного даже страшно. Ее улыбка на мгновенье стала глубже — и опять вернулась на место. — Невозможно. Он умер лет пять назад. Было ему тогда, примерно как вам сейчас. — Вот как? — Я его убила.

Состояние такое, словно превратился в египетского песчаного человека. К тому же... Ты не слышала о египетском песчаном человеке? Да ты что? Ну слушай. Египетский песчаный человек родился египетским принцем. Давным-давно, когда возводили пирамиды и складывали сфинксов. Но у него было очень некрасивое лицо — нет-нет, действительно урод. Правитель решил избавиться от него и бросил на произвол судьбы в какой-то глухомани. Как ты думаешь, что было дальше? Он выжил — его воспитали то ли волки, то ли обезьяны. Что вполне банально. Другой вопрос — почему он стал песчаным человеком? Все, к чему прикасался песчаный человек, превращалось в песок. Свежий ветер — в песчаную бурю, поток реки — в бархан, лужайка — в пустыню. Вот такая история. Приходилось слышать? Вряд ли. Еще бы, ведь я придумал ее сам. Ха-ха-ха. Во всяком случае, пока я говорю, обращаясь к тебе, ощущаю себя таким вот песчаным человеком. И все, к чему я прикасаюсь, — песок, песок, песок, песок...

— Ты не спрашиваешь, что я вижу у тебя на спине? — И что ты видишь у меня на спине? — Ничего, — рассмеялась она. — Я вижу только тебя. — Спасибо, — сказал я.

— В последнее время плохо выглядишь. — Разве? — Видно, по ночам много думаешь.

Не исключено, что, пока набиралась ванна, он, вливая в себя стакан за стаканом виски со льдом, неотрывно смотрел на флаконы с пеной. Кто знает, может, при этом думал: Мне можно больше не бриться.

Мы постриглись, мы начали бриться по утрам. Мы уже не поэты, не революционеры и не рокеры. Мы прекратили спать пьяными в телефонных будках, перестали съедать пакет вишни в вагоне метро, слушать в четыре утра на полной громкости пластинки «Дорз». Мы по знакомству купили страховку, стали выпивать в гостиничных барах, собирать счета от дантиста для компенсаций за лечение.

Никто ее никому не представляет, никто с ней не заговаривает. Никто не просит толкнуть речь. Она, как старая молочная бутылка, аккуратно садится за стол, беспомощно хлюпая, поглощает кукурузный суп, ест салат вилкой для рыбы, вылавливает фасоль — и в конце ей не хватает ложечки для мороженного.

Кто-то на вершине абстрактного холма взял абстрактный автомат и окатил нас очередью абстрактного свинца.