Харуки Мураками

Сколько силы бог ни дает, у всего есть пределы.

Одинаковых людей не бывает. Будь они даже кровные братья.

Куриц чем только не пичкают. Гормоны роста и все такое. Этих кур разводят в тесных темных курятниках, всю жизнь колют им что ни попадя и кормят всякой химией, а потом сажают на ленточный конвейер и механическим топором отрубают голову.

Быть честным друг к другу и хотеть помочь — вот главное.

— Наговорились? — спросила Рэйко у Наоко. — Да, от души. — Расскажешь все потом. Как он с ним управляется. — Не делали мы ничего такого, — ответила Наоко, покраснев. — Так прямо и ничего? — спросила Рэйко у меня. — Ничего. — Ну, так неинтересно, — разочарованно сказала Рэйко. — И не говорите, — ответил я, отпивая кофе.

Странно, что, когда во время игры смотришь вокруг себя, люди все до одного видятся искаженно. Как-то раз лечащий врач мне так сказал, что в каком-то смысле мои ощущения правильные. Он сказал, что мы в этом месте не для того, чтобы эти искажения исправить, а для того, чтобы к ним привыкнуть. Что у нас проблема в том, что мы эти искажения не можем признать и принять. Он говорит, что как у всех людей отличается походка, так каждый человек на свой манер чувствует, рассуждает, смотрит на вещи, и как ни пытайся это исправить, ни с того, ни с сего оно не исправится.

Бывает у нее такое. Возбуждается, плачет. Но это тоже в каком-то смысле хорошо. Потому что эмоции проявляет. Страшно, когда они не проявляются. Тогда эмоции в теле скапливаются и твердеют. Всякие-разные эмоции скапливаются внутри тела и умирают. Если до такого довести, это очень плохо.

Но самой смерти я не боюсь. Честно. В дыму задохнуться и умереть, что тут такого? Это же мгновенно все. Совсем не страшно. В смысле, по сравнению с тем, как у меня на глазах моя мама умирала и другие родственники. А ведь все мои родственники чем-то тяжелым болели и долго мучались перед смертью. У нас в роду это, наверное, наследственное. Очень много времени проходит, пока умирают. В конце уже вообще было непонятно, живой он или уже умер. А когда в сознании, уже ничего, кроме боли и тоски, не чувствует.

— Прощай, — сказала она тихонько. Не квартире. Той себе, которая здесь жила.

Удивительная вещь — наша память. Двадцать лет прошло, а эти слова он помнит наизусть до сих пор.

— У меня уже есть любимый человек. — Пояснила Аомамэ. — Когда нам было по десять лет, он мне так понравился, что я даже пожала ему руку. — Значит в десять лет ты влюбилась в мальчика. И это все? — И это все. Аюми снова взялась за приборы и в глубкой задумчивости отрезала кусочек креветки. — И что же? Где этот парень теперь? Чем занимается? Аомамэ покачала головой. — Не знаю.

Все, что в нас исчезает — даже если оно исчезает навеки, — оставляет после себя дыры, которые не зарастут никогда.

А иногда утрата одной женщины становится потерей всей женской половины.

Редкая устрица разомкнет створки раковины, если прицепилась однажды к скале.

После того, как заработаешь серьезную рану, мелкие царапины кажутся пустяками.

— Как писал Чехов, — промолвил Тамару, подымаясь с кресла, — если в начале пьесы на стене висит ружье, к концу оно выстрелит. — В каком смысле? — Не захламляй свою историю лишними инструментами. Не увлекайся красивостями, они сработают против тебя. Вот что хотел сказать Чехов. Он любил истории, где нет ничего лишнего. — Но вы говорите о литературе, а я о реальности. Прищурившись Тамару долго изучал лицо Аомамэ. И только потом изрек: — А кто поймет, в чем отличие?

Как все-таки тяжело — навсегда расставаться с теми, кто стал тебе по-настоящему близок.

Если человек не выглядит тем, кто он есть, он просто еще не принял отведенную ему форму.

Вы сами собираетесь выйти за грань обычного хода событий. Согласитесь, обычные люди не спускаются с хайвэя через пожарные выходы средь бела дня. Тем более женщины...

Ты боишься своего воображения. А еще больше — снов.

Открой глаза и уши, включи голову — и ты увидишь все, что Город может тебе передать.

Только посредственность из всех путей выбирает самый длинный...

Недавно читал, что где-то проводили опрос — выбирали самые любимые слова японцев. <...> Самыми любимыми словами японцев оказались «терпение» и «старание».

Я переживал какую-то внутреннюю философскую коллизию, чувствовал неудовлетворенность собой. <...> Я люблю подумать, покопаться в себе. Очень восприимчив к тому, что происходит вокруг. А философская коллизия — это вот что: ты знаешь, что надо делать и как, и при этом понимаешь, что не сможешь. И начинаешь себя ненавидеть.

В сущности, человек не может быть абсолютно независим. На него обязательно что-то влияет. Окружающая среда, жизненный опыт, образ мыслей. Так что это большой вопрос — как далеко простирается подлинное человеческое «я», о котором человек думает как о своем собственном.