Харуки Мураками

Такова жизнь. Все мы бесцельно скитаемся по земле, как семена растений, которые носит капризный ветер.

Вера и доказательство — совсем разные вещи.

Мы расходимся в разные стороны, чтобы дальше снова идти каждый своей дорогой. Наступит завтра, и мы, в полутысяче километров друг от друга, будем продолжать бесцельную борьбу со скукой, которая у каждого тоже своя.

Стоит раз признать какую-нибудь ахинею — потом уже не остановишься.

Недаром же говорят: пришла беда — отворяй ворота. Ну а если и впрямь все идёт наперекосяк? Тогда это уже не просто народная мудрость.

Неприятности имеют свойство сыпаться на человека одна за другой.

Разглядывая плывшие над Северным морем мрачные тучи, я думал о потерях в своей жизни: упущенном времени, умерших или ушедших людей, канувших мыслях.

— Я же действительно на свадьбах засыпаю. Один раз бутылку с пивом опрокинул, на другой свадьбе три раза ножи и вилки на пол ронял. — Горе с тобой, — сказала девушка, аккуратно срезая жир с мяса. — Но ты вроде сам жениться хотел? — Потому на чужих свадьбах и сплю. — Это месть. — За что же? За мои тайные желания? — Вот-вот. — А чего тогда люди в метро засыпают? Хотят шахтерами стать?

Нельзя допустить, чтобы душа оставалась пустой. Пустота и возникающий в ней вакуум притягивают тех.

Бренди — подходящий напиток для безмолвия: можно убить время, неслышно покачивая бокал, рассматривая на свет, вдыхая аромат...

У фантазии бюджета не бывает.

Я люблю длинные-предлинные письма. Только никто мне не пишет.

Только тогда игла вонзается в то самое место. Очень естественно. Легко, глубоко и смертельно. Главное — соблюсти два условия: верные угол и силу удара (а точнее, ее отсутствие). И тогда выполнить задачу не сложней, чем вонзить иголку в соевый творог. Кончик иглы протыкает кожу, вонзается в мозг, ничем не защищенный в этом единственном месте, — и сердце, словно задутая ветром свеча, прекращает работу. Все заканчивается вмиг. Раз — и готово.

Фукаэри опять промолчала. На этот раз — совсем не многозначительно. Она просто не поняла, о чем ее спрашивают. Вопрос Тэнго не совпал с ее системой координат. Вышел за пределы ее понимания — и улетел навеки в космическую Пустоту. Все равно что с Плутона запустили ракету к черту на кулички, лишь бы обнаружить хоть каких-нибудь братьев по разуму.

Месть — самая дорогостоящая, бесполезная и саморазрушительная роскошь.

В таком возрасте всё, что видишь, чувствуешь и мыслишь, в конечном итоге, подобно бумерангу, возвращается к тебе же.

Когда тебе не с кем поделиться мыслями, мысли начинают делить тебя между собой.

«Как бывает тесно в цветочном горшке мощному растению», — подумал я.

— Как это... тяжко? — спросила она. — Что — «это»? — Долгое время вы были вдвоём, и вдруг остаёшься один. — Временами, — честно признался я. — Но ведь это важно — пережить в молодости минуты грусти и боли? В смысле — как ступень взросления. — Ты считаешь? — Примерно так же деревьям для роста приходится переживать лютые зимы. Если всё время тепло и климат ровный, годовые кольца почти не растут. <...> — Да, пожалуй, такие периоды жизни человеку просто необходимы, — сказал я. — Ещё лучше, когда понимаешь, что всё это когда-нибудь закончится.

Думаю, Китару что-то очень нужно — всерьёз и по-настоящему. Так, как нужно только ему, и потому не так, как это бывает у простых людей, в его личном времени, очень просто и напрямик. Но при этом он сам пока не знает, что ему нужно. Потому и не может двигаться вперёд, в ногу с окружающими. Когда сам не знаешь, что ищешь, поиск становится непростым делом.

— ... Как бы это сказать... возможно, меня подвело некое слепое пятно. — Слепое пятно? — переспросил Такацуки. — ...из-за которого я не замечал в ней чего-то очень важного. Даже не так — я смотрел во все глаза, но на самом же деле ничего не было видно. <...> — Нам не дано в точности понять мысли женщины. Вот что я хотел вам сказать. Кем бы она ни была. Я думаю, дело совсем не в слепом пятне. Если то, о чём вы говорите, — слепое пятно, считайте, что мы все живём с таким же. Поэтому не стоит себя корить.

— Не думаю, что ваша жена любила такого человека, — лаконично сказала Мисаки. — Поэтому и спала. <...> — У женщин такое бывает, — добавила она. Кафуку не нашёл, что сказать, и промолчал. — Это, Кафуку-сан, недуг. Тут уж думай не думай — всё без толку. И то, что нас бросил отец, и то, что меня мучила мать, — всё это от недуга. А ломать над этим голову — дело пустое. Как-то исхитриться, пережить, осознать — и просто жить дальше.

А я слабость свою люблю. Люблю, когда душа болит, когда тяжело... Как солнце летнее припекает, как ветер пахнет, как цикады стрекочут, и все такое... Страшно люблю, до чертиков. С тобой вот пиво попить...

Чтобы научиться играть хорошо, нужно, чтобы слух был хороший. А с хорошим слухом уши могут завять от своей же игры, пока учишься.

Странно было висеть в пространстве меж двух далеких клочков земли; ещё страннее — осознавать, что там, на далеком берегу, люди и теперь как ни в чем не бывало занимаются своими делами. Самой же великой и непостижимой странность казалось мне то, что мир продолжал совершенно нормально вертеться в мое отсутствие.