Нил Гейман

Вот в чём заключается магия литературы: ты берёшь слова и выстраиваешь из них миры.

Красавица Жизнь – как роза, цветёт, Смерть бродит за нею – весь день напролёт. Жизнь – госпожа, что в спальне сидит, Смерть – к этой спальне идущий бандит…

Его смех звучал так, будто школьную доску протащили по миллиону торчащих отрубленных пальцев, которые скребли её ногтями.

— Простите, — проговорил он, — я понимаю, такое спрашивать не прилично, но все же. Вы в своём уме? — Может и нет, но вряд ли. А что? — Потому что кто-то из нас двоих точно сумасшедший.

С вами когда-нибудь бывало такое, чтобы вы получили все, что хотели, а потом оказалось, что на самом деле вы хотели совсем не того?

— Слушай, Гарри, — начал Ричард, — тебе никогда не казалось, что должно быть что-то еще? — В смысле? — Неужели ничего нет, кроме вот этого? — Он обвел рукой пустую улицу. — Работа. Дом. Паб. Девушки. Город. Жизнь. Неужели это все? — Ну, вроде того.

Ислингтон ничего не ответил, только улыбнулся, – как кот, сожравший не только сметану и канарейку, но еще и курицу, которую хозяин приберег на обед, и крем-брюле в придачу.

Нет ничего лучше абсолютного неведения, не правда ли?

— Не думаю, что это законно, людей жечь. А то бы люди это постоянно делали. — Если ты религиозен, всё нормально.

Нельзя ожидать от кого-то, рождённого в грязной хижине, что он будет вести себя так же, как рождённый в замке.

Частенько один и тот же человек делал и зло, и добро. Это всё из-за свободы воли, понятно. Всё дело в ней.

Да и потом, что мы говорим про какие-то добро и зло. Они — всего лишь названия сторон.

Азирафаил. Конечно же, Враг. Но враг уже шесть тысяч лет — скорее друг.

C песней можно делать многое. Не только создавать миры и воскрешать сущее.

У каждого, кто когда-нибудь был или будет, есть песня. Она не похожа на песню, у которой есть автор. В ней особая мелодия и особые слова. И очень немногим дано пропеть свою собственную песню. Большинство из нас боятся, что голоса не хватит, или что слова слишком глупые, или слишком честные, или слишком странные. Та что вместо этого люди свои песни проживают.

Занималась заря, огромный апельсин утреннего солнца поднимался в обрамлении подкрашенных алым облаков. При виде такого неба даже самый прозаичный зануда вдруг открывает погребенную в недрах души потребность рисовать маслом.

Невозможное случается. И когда это происходит, большинство из нас с этим справляется.

Человек должен тянуться за чем-то, за тем, что не может достать, иначе зачем небеса?

Ничего не происходило. И продолжало не происходить. Эдакий сериал… «Снова Ничего». «Возвращение Ничего». «Сын Ничего». «Ничего выходит на охоту». «Ничего, Эббот и Костелло встречают волка-оборотня»…

Чем больше ты делаешь, чем больше говоришь и слышишь, тем больше проблем себе создаёшь.

Бывают таки ситуации, когда выбора нет.

Приключения весьма хороши, когда они в меру.

Есть столько всего, от чего она так упорно пыталась бежать: то, о чем она не будет помнить, и то, о чем она даже не может подумать – никогда не решится подумать, – потому что тогда кричат птицы, и червяки выползают из нор, и у нее в голове идет дождь, медленная бесконечная морось.

Знаешь, как это бывает, когда кого-нибудь любишь? И что самое трудное, самое поганое, даже хуже чем «Шоу Джерри Спрингера» : если действительно любишь кого-то, то уже не перестаешь его любить. Какой-то кусочек этого человека навсегда остается в сердце.

Когда тебе семнадцать, сорок пять — это глубокая старость.