Нил Гейман

Будь храбр, но не слишком. Иль кровь твоя холодной станет вдруг.

Зови Судьбой, удачей — как не лень... Паденье звезд и карточный расклад. За поцелуй, убийство или взгляд Счета нам предоставит новый день. Любимая, что будущее? Тень... Спроси — и я ответить буду рад. Зови Судьбой, удачей — как не лень — Паденье звезд и карточный расклад. Приду во тьме, чтоб пить из тонких вен, Невидим — ощутишь лишь смертный хлад... Ты спишь — творю кровавый я обряд. Любовь моя, вот будущего плен... Зови Судьбой, удачей — как не лень.

Я мальчиком был тогда… Я иногда Гостил у дедушки с бабушкой. (Они были старые. Старость я сознавал — ведь шоколадки в их доме Всегда оставались нетронутыми До моего возвращенья, - Должно быть, это и есть — старость.)

Истории и сказки — тоже в определенном смысле зеркала. Мы прибегаем к ним, чтобы объяснить самим себе, как устроен или не устроен мир. Как и зеркала, сказки готовят нас к грядущему дню. Они отвлекают нас от того, что притаилось в темноте.

Иногда память оборачивается тяжким грузом, а умение забывать приносит свободу.

Всякие великие иллюзии заставляют нас усомниться в реальности.

Я пробую на вкус ночь...

Если правда, что каждые семь лет все клетки нашего тела умирают и заменяются другими, то воистину я унаследовал мою жизнь от мертвеца, и проступки тех времен прощены и погребены вместе с его костями.

Сегодня сплошь телевидение — мелкие герои. Мелкие людишки в маленьких ящиках.

Его ждала книга, потерянный мир, в который надо вернуться.

Я, верно проснулся ночью. Почуял что-то. Тянусь – и на старом счете пишу кое-как Свое Откровение, новое Осознанье, – А утром оно сползет до обычной прозы, А магия ночью творится...

Старый Николас был старше, чем смертный грех, и борода у него была белее белого. Он хотел умереть. Малорослые обитатели арктических пещер на его языке не говорили, но лопотали на своем щебечущем наречии, совершали непонятные ритуалы, — когда не были заняты работой на фабриках. Один раз каждый год они, невзирая на рыдания и протесты, выгоняли его в Бесконечную Ночь. В своем путешествии он останавливался возле каждого на этом свете ребенка, оставлял у его кроватки какой-нибудь невидимый подарок малоросликов. Дети, застыв во времени, спали. Он завидовал Прометею и Локи, Сизифу и Иуде. Его наказание было суровее. Хо. Хо. Хо.

Сказки, как сказал однажды Г. К. Честертон, больше чем истина. Не потому, что они говорят нам про то, что драконы существуют, но потому, что говорят про то, что дракона можно победить.

У морских обитателей нет, говорят, души, А может, море – одна большая душа, Они ею дышат, и пьют ее, и живут в ней.

Конец света – понятие странное. Мир всегда на грани, и его конец всегда удается предотвратить – благодаря любви, глупости или просто дурацкому везению…

Все просто, если знаешь, как это делается.

...что хуже: любить того, кого больше нет, или не любить того, кто есть?

— Ого, — удивился я. — Это же алмазы. И сапфиры. И рубины. — Вообще-то я называю их Особые Прозрачно-Твёрдые Блестяторы, Особые Сине-Твёрдые Блестяторы и… как же это… — Особые Красно-Твёрдые Блестяторы? — предположил я. — Вот-вот, — подтвердил профессор.

А перед сном папа развёл нам горячего шоколада, чтобы подсластить ничем не восполнимое отсутствие мамочки.

На его лице явно читалось: «остался без чая».

Медведь встал на четыре лапы, произведя немало шума, и изрек: — Мы можем разговаривать, о дитя смертного, но ты не должен бояться, потому что под этой звериной шкурой мы носим... ну, не шкурой, в смысле, но только шкурой, мы ведь и в самом деле медведь, лис и большая птица, вот ведь беда какая, в общем, мы... на чем я остановился? — Боги! — проскрипел орел. — Боги? — переспросил Одд. — Ага, боги, — вздохнул медведь. — Я как раз к тому вел. Я Тор, Бог Грома. Орел — Бог Один, Всеотец, величайший из богов. А этот назойливый, ушастый коротышка-лис... — Локи, — спокойно сказал лис. — Кровный брат богам. Самый умный, самый острый на язык, самый блестящий из обитателей Асгарда, по крайней мере, так говорят...

Отец говорил, что фигура уже сидит в дереве. Нужно только почувствовать, чем дерево хочет быть, а потом взять нож и срезать все лишнее.

Одд только пожал плечами, продолжая улыбаться. Это была его самая широкая, самая наглая улыбка, за которую дома его всегда колотили. Даже великану хотелось стереть эту улыбку с его лица. И он бы запросто это сделал, но раньше никто так не улыбался великану, и это его тревожило.

Думаю, радуги остаются во льду, когда вода замерзает. <...> — Я часто видел радуги в снегу, — сказал он громко, чтобы лис услышал. — И на стене дома, когда солнце било сквозь сосульки с крыши. И подумал: лед — всего лишь вода, значит, в нем тоже должны быть радуги. Когда вода замерзает, радуги оказываются во льду, как в ловушке. А солнечные лучи их освобождают.

В том году зима застряла над фьордом, как инвалид, не желавший отдать концы.