Сесилия Ахерн

На кончике цепи болтаются часы, на циферблате которых отсчитывается время. Мы слышим негромкое тиканье этих часов, взрывающих тишину, мы видим и циферблат, но часто не чувствуем бега времени. Каждая прожитая секунда оставляет свою отметину на каждом из нас; она проходит и уходит незаметно, скромно, тает в воздухе, как пар горячего рождественского пудинга. Обилие времени обдает нас жаром, время уходит, и нам становится зябко. Время, оно драгоценнее золота, дороже бриллиантов, дороже нефти, дороже всех земных сокровищ. Времени нам никогда не хватает, мы отвоевываем его в борьбе с самим собой, и потому мы должны тратить его с толком. Его не запакуешь в красивую коробку, не перевяжешь ленточкой, не положишь под деревцем под Рождество. Подарить его кому-то нельзя, но уделить, разделить с кем-то можно.

— Как говорится, любовь слепа. — А в данном случае ещё и слабоумна.

Смерть не делает исключений. Забирает раз и навсегда.

— Говорят, время лечит, — улыбнулся он. — Ну да, говорят, — мрачно ответила Холли. — И ещё советуют пить побольше чая.

Никогда нельзя узнать о человеке всё, просто посмотрев на него.

Алекс, ты же кардиолог, ты знаешь все про человеческие сердца. Скажи мне, что делать, когда сердце человека разбито? Неужели это никак не лечится?

Я чувствую себя так, словно моё сердце вырвали из груди и сплясали на нём чечётку.

А сейчас небо синее-синее, в нём пасутся овечки облаков, сделанные из сахарной ваты.

Памятка: Ни в коем случае не влюбляйся снова. Ни в коем случае никому больше не верь. Ешь. Вставай по утрам. И, ради бога, прекрати плакать.

А время уходит, и рано или поздно ты начинаешь задумываться — эти секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы и десятилетия — так ли ты потратил их, как должен был?

Горячие слёзы катятся из глаз по уставшим улыбаться щекам. Мне вдруг приходит мысль, насколько близки радость и грусть, как тесно они спаяны. Переход от одного чувства к другому, прямо противоположному, незаметен. Слёзы грусти хлынули по моим щекам, пока живот продолжал сотрясаться от смеха.

«Не плачь. Не плачь!» Если я сейчас начну плакать, то не остановлюсь никогда....

Мне нужно поменять программу. У меня в руках огромный пульт управления жизнью, и я готова начать нажимать кнопки.

Я просыпаюсь. Мне нужно несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь. Первая утренняя таблетка реальности, которую трудно проглотить.

Ты можешь лгать себе, но когда ты смотришь себе в лицо, что ж, ты знаешь, что ты лжёшь.

Когда людям плохо, они наливают себе чашку чая...

Одни и те же жалобы, одни и те же слова утешения, а в конце концов ты просто остаёшься один на один с реальным миром и не знаешь, что с ним делать.

В самой многолюдной компании она всё равно была одна, и останется одна даже в огромном зале с тысячами людей. Но всё-таки, слоняясь по тихим комнатам своего дома, она чувствовала себя особенно одинокой.

Воспоминания — это прекрасно, но они не имеют вкуса и запаха, их нельзя потрогать. И со временем они неизбежно слабеют.

Нашёл любовь — храни её вечно.

Как человек может распознать счастье, если никогда не испытывал горя? (Жизнь не может состоять только из чудесных мгновений. Тогда они перестанут быть чудесными, а станут обычными. Как можно оценить счастье, если ты никогда не страдал?)

— Просто привычка, — пожала я плечами. Интересно, сколько трудностей, комплексов и аллергических реакций, наполняющих мою жизнь, можно свести к пожатию плечами и двум словам?! Какими ничтожными способны быть слова!

Часто бывает — стоит тебе понять, что вот он — драгоценный момент, а он уже закончился, снимать нечего. Слишком поздно мы это понимаем.

Любовь и ненависть разделяет тонкая линия. Любовь освобождает душу, но одновременно способна перекрыть ей кислород. Я продвигалась по этой туго натянутой проволоке с грацией слона, и голова склоняла меня в сторону ненависти, а сердце тянуло на половину любви. Это была напряженная работа, меня все время раскачивало, и иногда я терпела неудачу. Порой сдавалась надолго, но никогда — слишком надолго. И никогда так надолго, как в этот раз. Я не прошу, чтобы меня любили. Никогда не стремилась понравиться и не просила понять меня. Впрочем, меня никогда и не понимали. Когда я так себя вела, когда покидала его постель, вырывалась из объятий, вешала телефонную трубку и закрывала за собой дверь его дома, мне самой с трудом удавалось понять себя и нравиться себе. Но такая уж я есть. Такой я была.

Я научилась не задавать вопросов, потому что он все равно не отвечал на них, а я не желала ничего знать. И не знала. Иногда, впрочем, все же спрашивала, но он отмалчивался, — подумав об этом, я пришла к выводу, что в определенном смысле мы оставались совершенно чужими людьми, близко знакомыми лишь в пределах этой комнаты. Нам удалось создать собственный мир, определить его правила и провести между нами черту: переступать её было нельзя, но в веселые дни разрешалось плясать вокруг неё.