Стивен Кинг

Время белит сединами бороду, отнимает прыгучесть и силы, а ты все равно продолжаешь считать — глупенький дурачок, — что оно на твоей стороне.

Жизнь периодически посылает нам злых патрульных, чтобы не дать нам особенно разогнаться и показать, кто тут главный.

Девятнадцать — эгоистичный возраст, когда человек думает лишь о себе, и ничто другое его не волнует.

... Время, похоже, просто мчится, как машина без тормозов, летящая по склону холма к оживленному перекрестку.

Сила — не единственный способ выиграть сражение или войну.

Доктор мне ободрительно улыбнулся и сказал ложь, за которую докторов немедленно надо прятать за решетку (и на двойной срок, если врут ребенку). — Лежи спокойно, Стиви, это не больно.

Рок — бог, попса — херня.

Для него время плетется. Для нее — летит. Вот вам и разница между людьми.

Думаю, там только тьма. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни любви — лишь тьма. Забвение. Вот почему так трудно смириться с тем, что его ждет.

Возраст — всего лишь число.

Некоторые люди прячут свои истинные лица, малыш. Иногда ты понимаешь, что они носят маски, иногда — нет. Обмануть можно даже тех, у кого сильная интуиция.

Последнее хорошее мгновение всегда приходит, и когда ты видишь, как наползает тьма, хватаешься за то, что было ярким и добрым. Хватаешься изо всех сил, пока живой.

Отпускать всегда нелегко. Даже когда держишь что-то шипастое. А может, именно тогда — особенно трудно. (Отпускать трудно. Даже если то, во что ты вцепился, полно шипов — отпускать трудно. Даже ещё труднее, чем обычно.)

— Ты рехнулся? Я задумался. — Вероятно. Немного. Но иду на поправку.

Если отбросить фантазии, готов поспорить, что от подбородка и выше мужчина — моногамное существо. А ниже ремня обитает беспринципный охальник, который плевать хотел на моногамию.

Когда дело касается прошлого, каждый из нас писатель.

Люди думают, что первая любовь — сплошная романтика и нет ничего романтичнее первого разрыва. Сотни песен сложили о том, как какому-то дураку разбили сердце. Вот только в первый раз сердце разбивается больнее всего, и заживает медленнее, и шрам остается самый заметный. И что в этом романтичного?

Её лицо, поднятое к небесам, было красиво до невозможности, до жути: неопровержимая красота в мягком мерцании ночного костра, красота, о которой не ведает та, кто отмечена ею, а лишь смотрит на небо, на единственную звезду широко распахнутыми в изумлении глазами и тихо смеется.

Ребенок не понимает, что такое молоток, пока, забивая гвоздь, не ударит себе по пальцу.

Я обрадовался, увидев, что ступени, ведущие наверх к двери 249Б, были посыпаны песком. Конечно, работа Стивенса – он достаточно хорошо знал древнюю алхимию: кости превращаются не в золото, а в стекло.

Вина, запомните, малыши, всегда лежит в одном месте: на человеке достаточно слабом, чтобы нести ее бремя.

Есть люди, которым нужно быть нужными другим людям. Ты меня не понимаешь, потому что ты — не такой человек. Сначала ты мною воспользуешься, а потом выбросишь, как ненужный бумажный пакет, если к тому все и идет. Ну и пошел ты подальше, дружище. Ты — натура достаточно тонкая, чтобы тебе из-за этого было больно, и все же — достаточно крепкая, чтобы идти напролом и использовать тех, кто рядом, если так будет нужно. Не из-за того, что ты такой мерзавец. Ты просто не сможешь иначе. Если я буду валяться тут на берегу и вопить о помощи, ты просто перешагнешь через меня, если я вдруг окажусь между тобой и твоей чертовой Башней. Я ведь правильно излагаю? <...> Но не все люди такие. Есть люди, которым нужно, чтобы они были нужны другим.

— Все ты понимаешь, у тебя просто нет чувства юмора. Куда оно делось? — Отстрелили, наверное, где-нибудь на войне.

Нет, сахар — не кокаин. Только Роланд не мог понять, зачем нужен этот кокаин или любое другое запретное зелье в мире, где такое сильное средство, как сахар, настолько доступно и дешево.

... Друзья не шпионят, истинная дружба означает и умение не вторгаться во внутреннюю жизнь друга...