Тарас Григорьевич Шевченко

Влачит народ существованье, А препоганые паны - Жидам, браткам своим хорошим, Последние всучат портки… ======================== ... Гинуть! Гинуть! У ярмах лицарські сини, А препоганії пани Жидам, братам своїм хорошим, Останні продають штани...

Кругом — неправда и неволя. Народ измученный — молчит. А на державном том престоле - Кабан упитанный сидит. Вставайте братья, будьте честны! Бесчестьем не марайте рук! И солнцем ярким с поднебесья Свобода воссияет вдруг!

Жиды поганы правят нами! А мы все — хуже, чем жиды! Мы продали отцовску славу! Жиды в ярмо нас запрягли!

Обманывают и обманываются. Хорошо, если бы это случалось только первого апреля. Откуда взял свое начало этот нелепый обычай?

Ночи лунные, тихие, очаровательно поэтические ночи! Волга, как бесконечное зеркало, подернутая прозрачным туманом, мягко отражает в себе очаровательную бледную красавицу ночи и сонный обрывистый берег, уставленный группами темных деревьев. Восхитительная, сладко успокоительная декорация!

Вечер был тихий, светлый. На горизонте чернела длинная полоса моря, а на берегу его горели в красноватом свете скалы, и на одной из скал блестели белые стены второй батареи и всего укрепления. Я любовался своею семилетнею тюрьмою.

Я, несмотря на мою искреннюю любовь к прекрасному в искусстве и в природе, чувствую непреодолимую антипатию к философиям и эстетикам.

В незабвенный день объявления мне конфирмации, я сказал себе, что из меня не сделают солдата. Так и не сделали. Я не только глубоко, даже и поверхностно не изучил ни одного ружейного приема. И это льстит моему самолюбию. Ребячество — и ничего больше.

Не помню, кто именно, а какой-то глубокий сердцеведец сказал, что вернейший дружбометр есть деньги. И он сказал справедливо. Истинная, настоящая дружба, которая высказывается только в критических, трудных случаях, и она даже требует этого холодного мерила. Самый живой, одушевленный язык дружбы — это деньги. И чем более нужда, тем дружба искреннее, прогоняющая эту голодную ведьму.

Милое уединение! Ничего не может быть в жизни слаще, очаровательнее уединения, особенно перед лицом улыбающейся, цветущей красавицы матери Природы. Под ее сладким волшебным обаянием человек невольно погружается сам в себя и видит Бога на земле, как говорит поэт.

Солдаты — самое бедное, самое жалкое сословие в нашем православном отечестве. У него отнято все, чем только жизнь красна: семейство, родина, свобода, одним словом, все. Ему простительно окунуть иногда свою сирую, одинокую душу в полштофе сивухи. Но офицеры, которым отдано все, все человеческие права и привилегии, чем же они разнятся от бедняка солдата? (Я говорю о Новопетровском гарнизоне.) Ничем они, бедные, не разнятся, кроме мундира.

Всему просвещенному миру известно и переизвестно, что понедельник — день критический, или просто тяжелый день...

Не погиб в неволе, не погибну на воле.

В своем доме своя правда и сила, и воля! В своїй хаті своя й правда, і сила, і воля.

И дожил царь Давид на свете до многолетья. Одрях совсем; и покрывали и грели ризами его, но ими все ж не согревали рабы владыку своего. Но отроки не оплошали (они натуру волчью знали): чтоб греть его, девиц нашли, царевен лучших красотою, и к старику их привели — да греют кровью молодою они царя. И разошлись, замкнувши двери за собою. Облизнувшись, кот старый слюни распускает и к одной сунамитянке лапы простирает. А она, себе на горе, лучшая меж ними, меж подругами, как будто лилия в долине меж цветами. Так вот она собой согревала царя-старца; а девицы меж собой играли голенькие. Как там она грела, я не знаю, знаю только, что царь грелся и... и «не познаю».

Вспомнишь горе — позабудешь: минуло и ладно; было счастье — сердце вянет зачем не осталась? (Вспомнишь горе — позабудешь: отошло, пропало; вспомнишь радость — сердце вянет зачем не осталась?)

И серое небо, и сонные воды… Вдали над берегом поник Без ветра гнущийся тростник, Как пьяный… боже, гибнут годы! Что ж, долго ли придётся мне В моей незамкнутой тюрьме, Над этим бесполезным морем, Томиться тяжкой жизни горем? І небо невмите, і заспані хвилі; І понад берегом геть-геть Неначе п'яний очерет Без вітру гнеться. Боже милий! Чи довго буде ще мені В оцій незамкнутій тюрмі, Понад оцим нікчемним морем Нудити світом?

О, Боже мой милый! Как тяжко на свете, Как жизнь горемычна — а хочется жить, И хочется видеть, как солнце сияет, И хочется слушать, как море играет, Как пташка щебечет, как роща шумит, Как девушка песню свою запевает… О, Боже мой милый, как весело жить!

Да любитесь, чернобровые, да не с москалями. Та кохайтесь, чорнобриві, та не з москалями.

Учітесь, читайте, І чужому научайтесь, Й свого не цурайтесь. Учитесь, читайте, И чужому учитесь, И своего не отвергайте.

І на оновленій землі Врага не буде, супостата, А буде син, і буде мати, І будуть люде на землі. На обновленной сей земле Врага не будет, супостата, И будут сын и мама рядом, И будут люди на земле.

І Архімед, і Галілей Вина й не бачили. Єлей Потік у черево чернече! А ви, святиє предотечі, По всьому світу розійшлись І крихту хліба понесли Царям убогим. Буде бите Царями сіянеє жито! А люде виростуть. Умруть Ще незачатиє царята... И Архимед, и Галилей Вина не видели. Елей Лился во чрева лишь монахов! Предтечи наши, вы без страха В мир этот бренный побрели И крохи хлеба понесли Царям убогим. Будет бито Царями сеяное жито! А люди вырастут. Умрут Царевичи, что не зачаты…