Буря

Но ныне собираюсь я отречься От этой разрушительной науки. Хочу лишь музыку небес призвать, Чтоб ею исцелить безумцев бедных. А там сломаю свой волшебный жезл И схороню его в земле. А книги я утоплю на дне морской пучины.

Стрелой Юпитера я расщепил сей гордый дух, Обрушил скалы, С корнями сосны вырвал я и кедры, По моему велению могилы послушно возвратили мертвецов. Все это я свершил своим искусством.

— Да, может быть, ты прав... Но совесть? — Совесть? А что это? Мозоль? Так я хромал бы. Нет, я такому богу не молюсь. Когда бы между мною и Миланом Не совесть — двадцать совестей легло, Как ледники или озера лавы, Я все равно бы их перешагнул.

Торжественная музыка врачует Рассудок, отуманенный безумьем.

Антонио: Он своей болтовней способен творить чудеса. Себастьян: Поднимать из праха дома и крепостные стены. Антонио: Какое еще несбыточное дело окажется для него легче легкого? Себастьян: Наверно, он положит этот остров себе в карман и отвезет сыну в подарок вместо яблока. Антонио: А зернышки посеет в море, и из них вырастет целая куча островов.

Антонио: Если бы хоть один из его карманов мог заговорить, то обвинил бы его во лжи. Себастьян: Еще бы. Если только это не фальшивый карман.

Синьор, как ни похвальна прямота, Сейчас она груба и неуместна. Накладывать на рану должно пластырь, А вы лишь растравляете ее.

Гонзало: Не правда ли, ваше величество, мой камзол выглядит как с иголочки? Антонио: Вернее, с рыболовного крючка.

Он грань хотел стереть меж тем, чем был И чем казался.

Итак, каков же был позорный торг? Король Неаполя, мой враг заклятый, С Антонио о том договорился, Чтобы в обмен на денежную дань, На подчиненье герцогства короне Отдать изменнику мои права И титул герцогский, изгнав меня И весь мой род навеки из Милана. Так и сбылось: в условленную ночь Открыл мой брат ворота городские, Своих пособников впустил в Милан, И в ту же ночь нас увезли в изгнанье Его клевреты. Ты рыдала горько...

Нет, поручусь, — он виселицей кончит, Хотя бы все моря и океаны Уговорились потопить его!

И великие обеты В огне страстей сгорают, как солома.

Но нет!... Чем больше я скрываю чувства, тем вырываются они сильней.

Смотрите, он заводит часы своего остроумия; сейчас они начнут бить.

Вы чудная, чудесней всех на свете! Случалось с восхищеньем мне смотреть На многих женщин, часто я бывал Журчанием их речи околдован, Иные мне по сердцу приходились - И всё же ни одной я не встречал, В которой бы не видел недостатков, Пятнающих достоинства её. Но в вас изъянов нет, вы — совершенство, Созданье выше всех земных существ.

Мне так же, как и вам, приличен труд. Но мне он легче: я по доброй воле Трудиться буду, вы ж — по принужденью.

Мне был бы ненавистен этот труд, Когда бы не она. Она способна Смерть сделать жизнью. Муку — наслажденьем.

Порой забава причиняет боль, Порой тяжёлый труд даёт отраду. Подчас и унижение возвышает, А скромный путь приводит к славной цели.

Они Друг другом очарованы. Но должно Препятствия создать для их любви, Чтоб легкостью её не обесценить.

Я скован, как во сне. Но всё — и это странное бессилье, И смерть отца, и гибель всех друзей, И плен, которым враг мне угрожает, - Легко я снёс бы, если б только знал, Что из моей тюрьмы хотя бы мельком Увидеть эту девушку смогу. Пусть на земле везде царит свобода, А мне привольно и в такой тюрьме!

Здоров ли ты, мой светлый повелитель? Позволь мне полизать тебе сапог, А трусу этому служить не стану.

Ты не пугайся: остров полон звуков — И шелеста, и шепота, и пенья; Они приятны, нет от них вреда. Бывает, словно сотни инструментов Звенят в моих ушах; а то бывает, Что голоса я слышу, пробуждаясь, И засыпаю вновь под это пенье. И золотые облака мне снятся. И льётся дождь сокровищ на меня… И плачу я о том, что я проснулся.

Так лжец, который приучил себя Кривить душой, быть с истиной в разладе, Подчас в свою неправду верит сам.

Те, кому жалко подать грош безногому калеке, охотно выложат в десять раз больше, чтобы поглазеть на мертвого индейца...

О, если б знал ты, как мечту лелеешь, Смеясь над ней. Чем дальше ее гонишь, Тем ближе и настойчивей она. Что тянет неудачников на дно? Их собственная лень и трусость.