Анжелика

— На, держи, приглашение на мою вечеринку. Придёшь? — Если будет алкоголь, то нет. — Ну Жень... Если не будет алкоголя, то никто кроме тебя не придёт. — Зато если он будет, то все напьются и начнут курить, начнут курить — откроют форточку, откроют форточку — привет бронхит и пневмония, до свидания факультатив по истории журналистики и хорошие отношения с деканшей, прощай красный диплом и распределение в престижные издательства, здравствуй алкоголь, незапланированная беременность, забвение и мучительная смерть в нищете. Ты этого мне желаешь?

Кирилл — удивительный человек: он смотрит на мир сквозь розовые очки. Найти хорошее в плохом для него так же просто как съесть пончик с глазурью. Если честно, то меня порой напрягает его жизнерадостность. Нет, не напрягает. БЕСИТ. Он всегда такой милый, со всеми находит общий язык, настроения у него плохого не бывает... Прямо кот Леопольд! Ну не может же быть такого, чтобы всё всегда устраивало! Я ни разу не видела как Кирилл злится. У него всегда во всём сплошной позитив. Мне кажется, если бы маньяк отрезал ему руки, он бы сказал «О-о-о, отлично! Теперь не придётся стричь ногти, эге-ге-гей!»

— Кирилл, это ты? — Нет, это дружная, порядочная... Э-э-э... Среднестатистическая российская семья. — Привет, Анжелочка! Просто Иван Давидычу нужно снять предвыборный ролик для регионов, а у нас дома снимать мы не можем. — Да, потому что фраза «Мы обычная, порядочная, среднестатистическая семья» на фоне позолоченых плинтусов не очень проговаривается, понимаешь?

И окончательно убедив себя, что шкаф — это просто шкаф, я решительно распахнула дверцы. Изумленное молчание длилось секунды две, и я заорала так, что у самой в ушах зазвенело. Сидящий в шкафу рогатый конь задумчиво на меня покосился, аккуратно сложил газету, которую до этого читал, и тоже заорал. Причём ещё громче. После чего невозмутимо дверцы шкафа закрыл.

Может, моя затея и малость отдавала наивностью и даже идиотизмом, но я решила хотя бы попытаться.

За очередным поворотом полутемного коридора белого мага конкретно огрело по затылку чье-то копыто. Бессознательный Алистер рухнул как подкошенный. – Не, еще один в этот мешок не влезет, – раздался следом задумчивый голос Даридадуса. – Да на кой он нам сдался? – отмахнулся Боня. – Пусть так тут и валяется. Если что, скажем, что он просто шел-шел и ему вдруг голову напекло. – Чем напекло? Копытом? – Я чуть не взвыла. – Бонь, ты чего это, совсем? Ладно Ийрилихар, там хоть повод был… – Так и тут есть, – веско перебил Бонифаций. – Понимаешь, мы забыли, где вампир живет, надо было у тебя спросить. А как спрашивать, если рядом этот крутится. Из темноты коридора спешно показалась Николетта. Увидела пришибленного Алистера и перепуганно ойкнула. – Ас ним-то что? – Затылкокопытная эпидемия, – мрачно пояснила я.

– Слушай, подарок сейчас дарить будем или все же попозже? – Что дарить-то будем? – Как что? – в свою очередь, не понял Бонифаций. – То, что ты и сказала. – Он любовно похлопал копытом по мешку. – Боня, – я схватилась руками за голову, – ты что натворил?! Когда я говорила про «долбануть Ийрилихара копытом по голове, засунуть в мешок и подарить Николетте», я образно выразилась! Бонифаций и ухом не повел. – Ну надо было конкретизировать, что ты образно выражаешься, – невозмутимо парировал он. – Теперь уже дарить будем.

— Психолога трудно обмануть, — храбро заявила Лика. — Я по результатам пойму, какие ответы выбиваются из общей картины. — Уверяю тебя, выбьются все!

— Это яйцевые капсулы хищных центаврианских гельминтов, — пояснила Полина. — Используются для борьбы с сорными моллюсками. Я хотела посмотреть, чем первый сорт отличается от высшего, и случайно уронила обе банки. — Эмм… А перчатки ты не хочешь надеть? — Зачем? После того, как я их веником с пола сметала, им уже все равно. — А нам?

Пилот тихонько зарычал и хотел рявкнуть: «Ты что, сенсора не видишь?», но вспомнил, что сенсоров там два — второй, в красной рамке, для аварийного сброса груза. — Зеленая кнопка справа от двери. — Ой… — Что?! — Тед резко развернулся к выходу, готовый драпать туда со всех ног, если сестричка успела выбрать кнопку самостоятельно.

— Капитан его там убивает? — шепотом спросила Лика с недостойным любящей сестры любопытством. Прошло уже десять минут, а Тед со Станиславом еще не вернулись. — Не похоже, — разочаровал ее Дэн, методично таская печеньку за печенькой. — У людей слишком низкий болевой порог, они при этом обычно кричат.

Бессчетное число раз ты возрождаешься и стреляешь. Бессчетное число раз ты не падаешь и идешь вперед. Ты могла бы ненавидеть то солнце, которое появилось. Это пламенное лето. Зеленые листья и жуков. Разноцветные камышинки. Проклятые страсти. Текущую в тебе кровь. Все отпущенное тебе время. Ты могла бы ненавидеть и отколотить его. Вырыть руками яму. Вместо этого бросок. Ты пробуешь еще один раз. Свою бессознательность ты используешь до самого конца. Ты пластмассовая кукла, которую бросили на стоянке. Буря тебя не сломила. Ты смело пошла ей навстречу с высоко поднятой головой.

Я сдержала соблазн, чтобы не потеряться в лабиринтах мечты. Нездоровой мечты. Потому что все мечты такие. Нездоровые. Они тебя заражают. Они — проникающий в кровь вирус. Они тебя обманывают.

Я все время обманывала себя, надеясь, что произойдет что-то хорошее. Я Золушка. Отправляюсь на бал. Хрустальные башмачки. Дура.

Это лучший дар гения. Не хвастаться собственным величием.

Восторг превратил меня в эгоистку.

— Не ходите, — взмолилась Анжелика. — Хорош бы я был, не явившись на зов короля, — смеясь, возразил дю Плесси. — На войне как на войне, моя дорогая. Сначала я должен заняться врагами Его Величества. Маркиз склонился к зеркалу, разгладил светлые усы и взял шпагу. — Как там было в песенке, которую пел ваш сын Кантор?... Ах да! Прощай, мое сердце! Тебя я люблю, то с жизнью, с надеждой прощанье. Но все же должны мы служить королю И нам предстоит расставанье.

Люди развращают все то, до чего дотрагиваются. Бог дал людям святое — религию, но они сделали из нее орудие убийства, лицемерия и ханжества.

— Право, мужества вам не занимать. Разве у вас не было серьезных причин опасаться моего гнева? — Конечно, были. И поэтому я думала, что чем раньше состоится наша встреча, тем лучше. Никто не выигрывает, оттягивая момент принятия горького лекарства.

Это чувство, — прошептала она, — приобщает простого смертного к величию вселенной, дарит ему радости затаенных грез, наполняет жизненной силой, делает вас поистине всемогущим...

— Вот почему вы так и не познали любви, — тихо сказала Анжелика, обращаясь скорее к самой себе. — Ошибаетесь! Мне кажется, что в этой области мой опыт весьма богат и разнообразен. — Это нельзя назвать любовью, Филипп.

— Вы больше никогда не встречали ту девушку? — со вздохом спросила маркиза. — Встретил. Через много лет. И понял, что юность дарит нам странные несбыточные иллюзии, особенно когда речь идет о первой любви. Та девушка стала злой, решительной, и в итоге, опаснее всех женщин, вместе взятых. <...> — Филипп, та девочка по-прежнему жива во мне, и вы это знаете.

— Вы ошибаетесь. Во мне нет доброты. Просто я не могу видеть, как породистые животные мучаются в родах. Только и всего. Я был обязан вам помочь. Но мое мнение о человеческом роде в целом, и о женщинах в частности, нисколько не переменилось. Впрочем, я часто спрашиваю себя: как существа, столь близкие к животным, еще позволяют себе выказывать какую-то гордость. В то утро вы не были гордячкой. И как обычная непокорная сука, которая щенится на псарне, находили успокоение в ласковой руке хозяина. — Допустим. Но у вас убогая философия. Так уж сложилось, что вы лучше понимаете животных, чем людей, и потому судите о людях по своим меркам. Для вас женщина — это непонятная помесь собаки, волчицы и коровы. — Добавьте к этому хитрость змеи.

— Хочу подчеркнуть, — сказал он, — что, невзирая на пробелы в моем образовании, я все же умею считать до девяти, и если бы этот ребенок не был моим, то природы уже вынудила бы вас произвести его на свет. Добавлю: я считаю вас способной на все и даже на большее, но не на подобную низость. — Однако женщины способны на подобные низости... вы так презираете женщин... я ожидала недоверия с вашей стороны. — Вы непохожи на остальных женщин, — надменно заявил Филипп. — Вы — моя жена!

— Вы считаете меня обманщиком или лицемером? — Что лучше — солгать королю или вызвать его немилость?