Филипп

До тебя дошло бы быстрее, если бы ты потрудился выучить собачий язык, ленивый американец.

Люди компромиссов — хорошая добыча для тех, кто на компромиссы не идет.

Пока я лежал в госпиталях, много думалось... Сам знаешь, когда заняться нечем, только лежи и пялься в потолок, даже газету не поднять, то что еще, как не думать? Мы же всегда думаем в последнюю очередь, когда уж совсем нечем больше заняться...

Когда на улице пара сопляков избивает женщину, здоровенные мужики трусливо проходят стороной и возмущаются про себя: ну где же милиция?

Я вот даже в своей воинской части слышу старинное, что вот если нагрянет враг, то мы все плечом к плечу вместе... Увы, это только красивая отмазка! Ни черта не будет!

Нирок с восхищением посмотрел на старшего друга. — Ты такой умный, Филипп! Я так счастлив, что ты согласился полететь со мной. — Я просто старше тебя и больше знаю, — честно ответил Филипп. — Вот кто по-настоящему умён, так это ты. Ты когда-нибудь раньше имел дело с воронами? Нирок удивлённо захлопал глазами. — Нет, — признался он. — Ты до сегодняшнего дня видел хоть одну ворону? — Нет. — Вот видишь! И, тем не менее, ты знал, как следует говорить с ними. Как это ты догадался предложить им крысу в обмен на право пролёта в дневное время? — Я... я не знаю. Просто подумал и придумал. — Вот это и называется ум, понял? А всё остальное — просто опыт и знания.

Зрячий для слепого — сам Господь Бог.

— И тогда герцог Лодерский отдал приказ атаковать кавалерией передние ряды, — сообщил солдат. — Идиот, — прокомментировал Володя. Филипп и граф Готский покосились на него с одинаковым выражением. — Герцог был настоящим солдатом, — терпеливо ответил Филипп. — Когда он понял, что сражение проиграно, он лично возглавил отряд рыцарей и повел его в последний бой. — Храбрый идиот, — поправился Володя.

По совокупности доказательств, признайте Теренса невиновным. Или он вас убьёт.

Ты ехала в другое детство, где тебя уже не будут больше окружать смерть, одиночество и горе.

Я начинал понимать некую истину – для меня совершенно новую – об отношениях, какие должны существовать между мужчинами и женщинами. Последние, думал я, крайне неустойчивы и всегда ищут твердого руководителя, который помог бы укорениться их блуждающим мыслям и желаниям; быть может, эта потребность обязывает мужчину стать своего рода непогрешимым компасом, незыблемой точкой опоры. Великой любви недостаточно, чтобы привязать к себе любимое существо, если не умеешь в то же время наполнять его жизнь все новыми и новыми радостями.

Нынче вечером я ощущаю в себе всю энергию мира, все его безумие.

... Знаешь ли, минутами я не знаю, могу ли я быть уверен, что моя жена — такое же смертное существо, как я!

— Но разве ты думаешь, что другие люди, чем мы, имеют те же чувства и побуждения, как мы? — Конечно! Если у них есть злая воля, то должна быть и добрая! Ведь у них та же душа, а душа без чувств и побуждений — уже не душа. Если ангелы могут скорбеть о людях, то, значит, они чувствуют так же, как мы; если демоны могут причинять зло, то они чувствуют так же, как мы. Если наши чувства изменяются, то могут изменяться и их чувства. Если бы в той жизни не было сознания и чувств, то не было бы ни рая, ни ада!

Чужая боль помогает тебе бежать от своей, с которой ты боишься встретиться лицом к лицу.

Любовь лучше переносит разлуку и смерть, нежели сомнения и измену.

Ни за что! Делать из этого профессию? Быть... каким-нибудь искусствоведом или литературоведом?... Всю жизнь насиловать искусство только потому, что у меня неплохо подвешен язык и я прилично разбираюсь в живописи?... Нет уж, спасибо. Существовать в искусстве достойно можно, только создавая что-то свое. А понимание – это всего лишь неплохие мозги; разве можно понимание искусства делать профессией?

— А почему бы нам не выключить приемник? — жалобно, ни к кому не обращаясь, спросил Филипп. — Он орет во всю мощь, а мы каждое утро собираемся здесь и мучаемся от этого рева. — Традиция, мой мальчик, — встрепенулся Уильям. — Равно как член Совета графства и закрытые школы. Сделали раз, сделали два... так и осталось на веки вечные.

Стены крепости, которые нельзя взять приступом, легко перешагнет осёл, нагруженный золотом.

... Одинокий человек — человек неестественный, он быстро впадает в смятение. За смятением приходят фантазии. За фантазиями — безумие.

— Я в самом деле не хотела, чтобы ты меня вчера заметил. — Как в день моей свадьбы? — Ты знал, что я приходила? — Узнал в ту же секунду, как ты вошла в церковь, и считал каждый твой шаг, когда ты пятилась назад.

— Для чего нужно детство? — Почему ты спрашиваешь? — А почему взрослые вечно отвечают вопросом на вопрос, когда не знают, что ответить?

Да, это мало похоже на страсть, но по крайней мере не причиняет боли. У меня не ноет сердце целый день из-за ее отсутствия, потому что я знаю, что увижу ее вечером. Я не пялюсь на телефон, мучительно пытаясь вспомнить, кто кому звонил в последний раз — я ей или она мне. Я не боюсь ошибиться с выбором ресторана или костюма, ляпнуть что-то невпопад. С ней мне не страшно просыпаться по утрам, потому что, открывая глаза, я чувствую, что она рядом и прижалась ко мне. С ней я не живу в постоянном ожидании будущего, я живу настоящим. Она любит меня таким, какой я есть. Да, нас связывает не пламенная страсть, но у нас нормальные человеческие отношения. Мэри делит со мной свою будничную жизнь, наши отношения укрепляются, они существуют.

Здравствуйте, мои до боли знакомые грабли, давненько я на вас не наступал.

— Завтра с утра надо бы всё-таки уехать в Германию, а я ещё не решил как. Самолётом быстро, зато на машине интересно. Но долго. А самолётом — вжик, и всё. Но садовых гномов сверху не видно. Вконец изведусь. — Брось монетку. Пока она будет лететь, поймёшь, что тебе больше хочется. — Точно. Пока она будет лететь, я вспомню, я очень люблю поезда.