Карл

— Какое жульничество! — Этот аттракцион? — Нет, религия в целом.

Этот мир не любит таких, кто не как все, Маркус. Не позволяй никому говорить, кто ты.

Это идеальная копия реальности. Но цель картины — не воспроизвести реальность, а интерпретировать её, улучшить, показать её своими глазами.

— Извините, Дурка. — Нет, меня зовут Дарко, Дарко. — И если я засуну эту ручку тебе в задницу и напишу там своё имя, может, ты тогда запомнишь? Тебе смешно? — Да, то, что вы сказали про ручку в заднице, это было смешно. Это же невозможно написать в заднице. — И это не помогло бы мне запомнить. Кто может читать внутри своей задницы? — Тот, кому бы отрезали башку, а затем затолкали внутрь. — Это ведь невозможно, правда? Если вы отрежете голову, он будет мёртв, и не сможет ничего читать.

Я твой отец, но я также и император Франкии. И сейчас тебя просит не отец, а император.

В отдалении два всадника уже скакали прочь от Лувра. То был Ла Моль, а с ним Ортон. Маргарита указала на них Карлу. — Что это значит? — спросил король. — Это значит, — отвечала Маргарита, — что герцог Алансонский может спрятать в карман шелковый шнурок, а герцоги Анжу и Гиз — вложить шпаги в ножны: месье де Ла Моль сегодня не пойдет по коридору.

— Майор Монограм, вы что... Плачете?! — Нет, Карл, я... я так потею, через глаза.

— Человек, который не может написать рассказ о любви, ни на что не годен. — А ты сколько написала? — Я не считаю себя писателем.

Однажды я свернул не туда. Однажды ночью я умер.

Я чувствую, как все мое тело окутывает боль. Это как вторая кожа. Умел бы я сбрасывать эту кожу, как змея.

Когда сердце разбито, у тебя начинается существование с разбитым сердцем. Ты больше ни во что не влюблена. Когда сердце полностью разбито, в эту самую расщепленную секунду исчезает ум. Ум существует только пока есть сердце – любящий и нечто любимое. Однако с разбитым сердцем больше нет ума, потому что ты больше ни к чему не привязана.

...никогда не стоит ревновать. Если у вас с человеком близкие отношения, они не могут повториться с кем-то еще.

— Завтра с утра надо бы всё-таки уехать в Германию, а я ещё не решил как. Самолётом быстро, зато на машине интересно. Но долго. А самолётом — вжик, и всё. Но садовых гномов сверху не видно. Вконец изведусь. — Брось монетку. Пока она будет лететь, поймёшь, что тебе больше хочется. — Точно. Пока она будет лететь, я вспомню, я очень люблю поезда.

— На экзальтированного поклонника, которому только и надо, что под окном кумира ночи напролёт стоять, он, извини уж, не похож. — А почему «извини»? — Ну мало ли. Вдруг ты в кои-то веки решил обзавестись поклонником. Причём непременно экзальтированным. А я отнимаю у тебя последнюю надежду. — И правда! Отнимаешь. У других людей дети как дети, оболтусы бессмысленные, и только у меня — настоящий злодей. Повезло.

— Проследишь, чтобы несчастный ребёнок не сбежал домой в последний момент. — И это тоже. Несчастный ребёнок, которого моя злая воля гонит в один из лучших отелей прекраснейшего европейского города. Бедняжечка.

Итак, запомните мои правила: никаких наркотиков, хотя можно расплатиться ими вместо денег. И никаких незаконных оргий без участия хозяина.

Я один раз был близок к поцелую, когда меня лизнула... лошадь.

Хороший день превращается в идеальный в том, и только в том случае, когда ты можешь поделиться им с кем-нибудь другим.

Трудно в точности определить, что имеет значение, а что не имеет.