Генри Чинаски

...писать всегда есть о чем.

Все мы нуждаемся в том, чтобы уйти от действительности. Часы тянутся невыносимо медленно, и их нужно наполнить событиями, покуда не придёт смерть. А вокруг не так-то много места для славных дел и настоящего веселья. Всё быстро наскучивает, либо начинает страшить. Просыпаешься утром, вылезаешь из-под одеяла, садишься на постели и думаешь: чёрт подери, что же делать дальше-то?

Величайшие люди — самые одинокие.

Легко прикипать душой и трудно – не прикипать. Я прикипал.

Я уже предвидел грядущие проблемы: будучи затворником, я не переносил потока людей. Это не ревность – я просто недолюбливаю людей, толпы, где бы то ни было... Люди меня умаляют, высасывают меня досуха. «Человечество, ты с самого начала облажалось». Вот мой девиз.

– Только меня не используй – больше ни о чем не прошу. Я не хочу быть очередной твоей женщиной. Я не ответил. – Моя сестра тебя ненавидит, – сказала она. – Говорит, что ты меня просто используешь. – Куда девался твой класс, Лайза? Ты заговорила, как все остальные.

Сесилия расхихикалась и разговорилась, пустившись объяснять, что у животных тоже бывает душа. Никто ее мнения не оспаривал. Такое возможно, мы это знали. Только не были уверены, есть ли душа у нас.

Много было таких смертей, и, хотя мы знаем о смерти и думаем о ней каждый день, когда неожиданно умирает человек особенный и любимый, трудно, очень трудно, сколько бы других людей ни умирало – хороших, плохих или неизвестных.

– Вы думаете, я привлекательная? – спросила Лайза. – Да, конечно. Но больше всего мне нравится ваш стиль. В вас есть некая щемящая нота. – Умеете ввернуть, Чинаски. – Приходится. Мне почти шестьдесят. – Больше похоже на сорок, Хэнк. – Вы тоже умеете вворачивать, Лайза. – Приходится. Мне тридцать два. – Рад, что не двадцать два. – А я рада, что вам не тридцать два. – Ночь сплошной радости, – сказал я.

Я никогда не надрачиваю свою вульгарность. Жду, пока сама не встанет.

– Хэнк? – Ну? – Что такое прелюбодейка? Я знаю, что такое злодейка, а что такое прелюбодейка? – Прелюбодейка, моя дорогая, – это блядь.

Бывают дни, когда лучше всего не вылазить из постели и натянуть одеяло на голову.

Я все равно бросить писать не смогу, это симптом безумия.

...любовь приходила трудно и очень редко. А когда все же приходила, то хрен знает почему. Устаешь сдерживать любовь и отпускаешь — потому что ей нужно к кому-то прийти. После этого, как правило, и начинаются все беды.

– Лидия меня зацепила. Я не смогу этого объяснить. – Она вертихвостка. Она импульсивна. Она тебя бросит. – Может, этим-то и берет. – Ты шлюху хочешь. Ты боишься любви. – Может, ты и права.

Казалось, они знают одних и тех же людей. Я же не знал никого. Меня трудновато привести в восторг. Мне было наплевать.

– Я же тебе сказала, что люблю тебя. – Не надо. Не люби меня. – Хорошо, – ответила она. – Я не буду тебя любить, я буду тебя почти любить. Так сойдет? – Вот так гораздо лучше.

...от нее исходила жизненная сила – от такой не отмахнешься. Я чувствовал, как между нами побежали вибрации. Некоторые – замороченные и нехорошие, но всё равно они были.

— Два санитара выносили тело. Ножевое ранение. — Он был жив? — Наверное, да. Он курил сигарету.

— Вы действительно умеете писать. Почему вы живёте как бродяга? — Я и есть бродяга. О чём вы хотите, чтобы я писал? О страданиях? О высшем обществе? — Может, это новость — но они тоже страдают. — Никто не страдает так, как бедные.

— Что-то ещё тебя смущает?! — Ты мне не нравишься. — Это нормальное положение вещей. Ты не нравишься мне. Я не нравлюсь тебе.

— Почему вы не бросите пить? Любой человек может быть пьяницей. — Любой человек может быть не-пьяницей. Быть пьяницей — особый талант. Это требует упорства. Упорство важнее правды.

— Я не хочу влюбляться. Я не хочу пройти через это снова. — Не беспокойся. Никто ещё не смог меня полюбить.

В некотором смысле, как бы я ни недолюбливал образование, оно помогает, когда смотришь в меню или ищешь работу — особенно когда смотришь в меню.

Если хочешь пить — пей; если хочешь ебаться — выкинь бутылку нафиг.