Лестат де Лионкур

Для любого вампира наступают времена, когда сама идея вечности на мгновение становится невыносимой. Жить в тенях, питаться во тьме только со своими, гнить в одиночестве, бессмысленно существуя. Бессмертие кажется хорошей идеей до тех пор, пока ты не осознаешь, что проведешь его в одиночестве. Поэтому я пошел спать, надеясь, что звуки проходящих мимо эпох утихнут, и настанет подобие смерти. Но пока я лежал, мир звучал иначе чем то место, которое я покинул [начинает играть рок-музыка] Лучше. Стоило восстать снова, поскольку новые боги рождались и им поклонялись. Ночью и днем ​​они никогда не были одни. Я бы стал одним из них.

— Спасибо. — За что? — Ты спас меня. — Какая самоуверенная.

— У вас есть что-то, чтобы вы хотели сказать другим вампирам, слушающим нас? — Да, на самом деле есть что сказать. — И что же? — Выходите, выходите, где бы вы ни были.

Ты прекрасна для меня, потому что ты человек. Твоя хрупкость, твой короткий век, твоё сердце; даже когда ты думаешь, что оно разбивается. Всё это вдруг кажется мне намного ценнее всего того, что я когда-либо знал.

Можно себе представить, какой великой способна стать любовь, если у тебя в распоряжении целая вечность, чтобы лелеять и оберегать ее.

От него исходило ощущение того, что он есть на самом деле. Древнее, очень древнее зло, чьи глаза воочию видели те мрачные времена, о которых я мог только мечтать.

В отчаянии он предпринял попытку покорить то, что даже не в силах был понять.

– Когда рухнет человеческий мир, красота станет властвовать над всем. Там, где когда-то были улицы, вновь вырастут деревья, цветы покроют прекрасным ковром луга, которые возникнут на месте теперешних болот и грязных лачуг. В том и будет состоять цель властителя-сатаны: увидеть, как дикие травы и густые леса скроют последние следы больших городов, как во всем мире не останется больше ничего. – Но почему ты называешь сие делом сатаны? Почему бы просто не назвать это хаосом? – Потому что именно так назвали бы это люди. Сатана придуман ими, не так ли? Сатанинским они называют поведение всех, кто преступает придуманные ими законы и нарушает привычный для них уклад жизни.

Тебе ни в коем случае нельзя умирать, ибо ты обречен вечно быть заточенным в аду.

Он приводил меня в восторг своей наивностью, странной свойственной буржуа верой в то, что Бог всегда остается Богом, даже если этот Бог напрочь отвернулся от людей, что границы этого маленького, лишенного всех надежд мира лежат между проклятием и спасением.

Вновь он умирает. И вновь воскресает. Только на этот раз нет ни спасения, ни искупления.

Если кто-то так откровенно высказывает собственную боль, следует с уважением отнестись ко всем участникам трагедии...

Он не верил этому бреду — он в него уверовал! А это в тысячу раз хуже!

На его невинном лице промелькнуло выражение, похожее на мгновенный отблеск райской красоты в бездне ада. Словно дьявол после своего падения сумел сохранить ангельский лик.

... нельзя отдавать себя во власть кого бы то ни было — ни Бога, ни дьявола, ни человека.

Красота всегда больше походила на Сад Зла.

Теперь для меня не имело никакого значения, существует ли на самом деле Бог. Он остался частью мрачного и унылого царства, все сокровища которого были давным-давно разграблены, тайны раскрыты и в котором давно уже погасли все огни...

... принадлежность к силам зла не исключает способности любить.

Он вероломно похищал бессмертие, словно Прометей мрачного и темного мира, крадущий сияющий огонь.

Но разве станет мир хуже от того, что никого и никогда не станут именем Бога сжигать на кострах? — спросил я. — Если не будет в людях слепой веры в Бога, ради которой они способны творить подобное друг с другом. Какую опасность таит мир, живущий по светским законам и не допускающий совершения столь ужасных деяний?

Так же как и в восемнадцатом веке, христианский бог был мертв. На смену прежней религии не пришла никакая другая...

«Да, отец, полынь и настойка опия!» – сказала она. «Демон! – прошептал он, тщетно стараясь подняться.

Ники заиграл какой-то цыганский напев и в странном танце пустился по кругу, сверкая в лунном свете белыми с высокой шнуровкой сапогами. Присев на обугленный пень, я пил вино прямо из горлышка. Как и всегда, я чувствовал, что сердце мое разрывается от звуков прекрасной музыки. Какой же может быть в этом грех, думал я, что плохого, кроме разве что возможности заново пережить собственную жизнь в этом ужасном месте? И вскоре я уже молча и безутешно плакал. Мне казалось, что музыка все еще продолжает звучать, но вдруг я обнаружил, что Ники оказался рядом со мной и пытается меня утешить. Мы сидели бок о бок, и он говорил, что мир полон несправедливости и что мы оба оказались пленниками ужасного, Богом забытого уголка Франции, но настанет день, когда мы наконец вырвемся отсюда. А я в тот момент вспомнил о матери, ставшей пленницей нашего замка на высокой горе, и меня охватила невыразимая и невыносимая печаль. Ники заиграл снова и велел мне забыть обо всем и танцевать. Да, именно музыка и танец способны заставить нас сделать это, хотел сказать ему я. Так почему же тогда их считают греховными? Как можно считать, что они есть зло? Я присоединился к Никола в его круговой пляске. Поистине золотые звуки лились со струн его скрипки и устремлялись ввысь, к звездам. Теперь я плясал вокруг Ники, а он заиграл еще более быструю, неистовую мелодию. Распахнув, словно крылья, полы плаща, я откинул назад голову и посмотрел на звезды. Звуки музыки окутали меня туманной пеленой – и поляна ведьм перестала для меня существовать. Остались только горы и распахнутое над ними небо.

Простота и грубость синонимичны как в философии, так и в поступках.

Почему смерть должна прятаться в тени? Почему должна ждать у ворот? Нет такой спальни и такого бального зала, куда я не мог бы войти. Смерть на фоне теплого сияния пламени камина! Смерть, крадущаяся на цыпочках по коридору! И все это – я! Ты говоришь о Темном Даре? Но ведь его-то я и использую! Я – Господин Смерть, одетый в кружева и шелк! И прихожу затем, чтобы погасить свечу жизни! Я – червоточина в самой сердцевине розового цветка!