Скарлетт О'Хара

Если бы я сказала, что безумно влюблена в тебя — ты бы знал, что я лгу.

Тара! Дом! Я поеду домой! И там я придумаю, как его вернуть. Ведь в конце концов, завтра будет новый день.

Они ни о чем больше не говорят, – думала Скарлетт. – Ни о чем, кроме войны. Все эта война. И они не будут ни о чем говорить, кроме войны. Нет, до самой смерти не будут.

Нет, не желаю я ехать к нему просительницей. Я поеду как королева, раздающая милости.

Они сожгли тебя, – думала она, – и ты лежала в развалинах. Но стереть тебя с лица земли они не смогли. Нет, не смогли. И ты вновь поднимешься, такая же широкая и нарядная, как была когда-то!

– Ведь нас же ничто здесь не держит. – Ничто, – ровным голосом повторил он, – ничто, кроме чести.

— По крайней мере, мы хоть видели Gotterdammerung – любопытно, хотя и не очень приятно. – Видели – что? – Сумерки богов. К несчастью, мы – южане – считали ведь себя богами.

Я сама как Атланта, – подумала она. – Ни пожарам, ни янки меня не сломить.

Если я могла убить, значит, это-то уж и подавно смогу.

Когда-нибудь я стану говорить и делать все, что мне вздумается, и плевать я хотела, если это кому-то придется не по нраву.

— Кто там? — Всего лишь ваш муж. — Войдите. — О, неужели мне позволили войти в святилище?

— А мне жаль тебя, Скарлетт. — Жаль меня? — Да, ты двумя руками отталкиваешь счастье, которое само идет тебе навстречу, стремишься к ложным идеалам... — Тебе не понять. — Если бы ты была свободна, Мелани умерла и Эшли был бы твоим, ты думаешь, ты была бы счастлива? Да никогда. Ты его совсем не знаешь и не понимаешь. Ты ничего не ценишь, кроме денег.

— Если меня повесят — я внесу вас в свое завещание. — О, благодарю! Только, боюсь, срок платежей наступит раньше!

— Сейчас у меня нет ни цента. — У кого они есть... — Но, если настоящая любовь для вас что-то значит, то ваша сестра будет самой богатой на свете.

— Я забыла запереть дом. Чего вы смеетесь? — Нашли средство от янки — замки...

— Уходите же! Я буду счастлива, если вас снарядом разорвет на тысячу кусков! — Не продолжайте, ваша мысль мне ясна. Когда я сложу голову на алтарь отечества, боюсь, вас замучает совесть.

— Не уходите, не оставляйте нас. Я вам этого не прощу! — Можете не прощать, я и сам себе не прощу этого. Если меня убьют, я посмеюсь над таким идиотом. Одно я знаю наверняка, я люблю вас, Скарлетт, хотите вы этого или нет, но я люблю вас. Потому что мы с вами родственные души, мы отступники, мы способны называть вещи своими именами.

Когда кончится война... Когда она закончится...

— Кстати, насчет панталонов — в Париже такие доспехи уже не носят. — А какие... Об этом неприлично говорить! — Вас смущает то, что я говорю об этом, а не то, что я об этом знаю?

— Эшли сказал, что ему нравится, когда у девушки хороший аппетит. — Между тем, что мужчины говорят и что у них на уме — большая разница. Мистер Эшли почему-то собирается женится не на вас.

О, Боже! Какой тугой корсет! Сегодня я точно икну и окончательно испорчу свою репутацию.

— Ну, как? — Ужасно! Эта война уже не шутка, если девушка не знает, как надеть модную шляпку.

— Почему я позволяю вам приходить ко мне? — Потому что я единственный мужчина старше шестнадцати и моложе шестидесяти, который вас развлекает.

— Не флиртуйте со мной, как с вашими мальчиками. Мне от вас нужно больше, чем флирт. — А что же вам нужно? — Я вам скажу, если вы снимите с себя эту жеманную улыбку. Я хотел бы... хотел бы услышать то, что вы однажды сказали Эшли: «Я вас люблю». — Этого вы не услышите от меня до конца ваших дней.

Наступит утро и завтра будет совсем другой день!