Скарлетт О'Хара

— Я знаю одно — я люблю вас! — Это ваши трудности.

— Простите меня, простите меня за все, Ретт. — Моя дорогая, вы такое дитя. Уверены, можно зачеркнуть прошлое, стоит лишь прощения попросить?

Эшли, вам давно надо было сказать, что вы любите Мелли, а не дразнить меня рассуждениями о чести. Вам понадобились годы, чтобы понять это? Я значу для вас не больше, чем Белль для Батлера. Я любила образ, который сама себе... сама себе нарисовала... А вы мне безразличны. Как могло это произойти? Теперь не важно...

— Эшли мне безразличен. — Но вы отлично до сих пор имитировали влюбленность.

Вы ревнуете к тому, чего вам не дано понять. Слишком долго вращались среди шлюх.

— Индия всему городу рассказала об этом. — И вы не пристрелили ее за ложь? — Я обычно не стреляю в тех, кто говорит правду.

— Скарлетт, вы ничуть, ничуть не изменились с того самого дня, когда был пикник у нас в Двенадцати Дубах. Помню, как вы сидели в окружении молодых людей. — Той наивной Скарлетт больше нет. И все сложилось не так, как мы рассчитывали, Эшли, совсем не так. — С той поры мы проделали долгий путь, верно, Скарлетт. О, беспечные деньки... теплые летние сумерки, женские смех, тихие песни негров и уверенность, что это золотое время вечно. — Нельзя все время оглядываться и жить воспоминаниями, Эшли. От этого душа стонет... и идти вперед невозможно.

— Стоит мне надеть новую шляпку и все цифры вылетают у меня из головы. — Да какие там цифры, когда у вас такая шляпка!

— Чего вы боитесь? — Больше всего того, что жизнь стала слишком реальной, она утратила былую красоту, утратила безмятежность тех прежних дней, милых моему сердцу. Я не приспособлен жить в этом мире, а мир, которому я принадлежу — исчез с приходом войны. Я видел кровавое месиво из людей, снарядами рвало моих друзей на куски... Бог сохранил мне жизнь, но она для меня хуже смерти. В новом мире мне нет места и мне страшно.

— Вы уходите именно тогда, когда вы мне очень нужны! В чем, в чем дело? — Может в том, что в каждом южанине сидит эта чертова сентиментальность. А может быть... может быть, мне просто стыдно. Кто знает?

— Бросить нас одних, беспомощных... — Вы беспомощная? Сохрани Бог янки, которые на вас нарвутся.

— Я поражена, что вы оказались благородным рыцарем. — А я потрясен вашей детской наивности, мисс О'Хара. Я вовсе не рыцарь и не герой. — Но вы прорвали блокаду. — Это мой промысел — сколачиваю капитал. — Вы что, не верите в наше Правое Дело? — Я верю в Ретта Батлера, в то, что приносит ему доход.

— Этот, витающий в облаках, благородный мистер Эшли, конечно же, недостоин девушки с такой... как он выразился? Неуемной жаждой жизни. — А вы не достойны смахивать пыль с его сапог! — А вы собираетесь ненавидеть его до гроба.

Какой смысл в любви, если она несёт разрушение?

В палату, пропахшую кровью, Где рядом — живой и мертвец, Одаренный чьей-то любовью, Доставлен был юный храбрец. Столь юный, любимый столь нежно. И зримо на бледном челе Мерцал приговор неизбежный: Он скоро истлеет в земле.

— Если он любит вас, тогда какого черта отпустил в Атланту добывать деньги на уплату налога? Прежде чем позволить любимой женщине пойти на такое, я бы... — Он же не знал! Он понятия не имел, что я... — А вам не приходило в голову, что ему следовало бы знать? — В его голосе звучала еле сдерживаемая ярость. — Если бы он любил вас, как вы говорите, он должен был бы знать, на что вы способны, когда доведены до отчаяния. Да он должен был бы убить вас, но не отпускать сюда — и прежде всего ко мне! Господи ты Боже мой! — Да он же не знал! — Если он не догадался сам, без подсказки, значит, ничего он не знает ни о вас, ни о вашем драгоценном уме.

Я обнаружила, что деньги — самое важное на свете, и Бог мне свидетель, я не желаю больше жить без них!

— О нет! Я не могу! Вы не должны меня приглашать. Моя репутация погибнет. — От неё и так уже остались одни лохмотья...

Бог мне свидетель, бог свидетель, я не дам янки меня сломить. Я пройду через все, а когда это кончится, я никогда, никогда больше не буду голодать. Ни я, ни мои близкие. Бог мне свидетель, я скорее украду или убью, но не буду голодать.

— Ты же хочешь меня! — Да, Боже Иисусе! Я хочу тебя. И мне плохо без тебя. Ты, как наркотик для меня. Я видел людей, которые не могли достать опиум и мучились. Это почти то же самое. Я знаю, что случается с наркоманом. Он становится рабом, затем гибнет. Это почти случилось со мной. Но я избежал. И не хочу рисковать опять. Я не хочу гибнуть из-за тебя.

Её буквально распирало от желания рассказать об этом во всех подробностях, чтобы, напугав других, самой избавиться от страха. Хотелось описать свою храбрость и тем убедить самое себя, что она и в самом деле была храброй.

Главное — работать не покладая рук и перестать изводить себя из-за того, что правят у них теперь янки.

Это беда всех женщин-северянок. Они были бы обольстительны, если бы постоянно не говорили, что умеют постоять за себя, мерси. И ведь в большинстве случаев они говорят правду, спаси их господи и помилуй. И конечно, мужчины оставляют их в покое.

— Не все можно купить за деньги. — Кто вам это внушил? Сами вы не могли бы додуматься до такой банальности. Что же нельзя купить за деньги? — Ну как... я не знаю... Во всяком случае, счастье и любовь — нельзя. — Чаще всего можно. А уж если не получится, то им всегда можно найти отличную замену.

И сильная духом своего народа, не приемлющего поражения, даже когда оно очевидно, Скарлетт подняла голову. Она вернет Ретта. Она знает, что вернет. Нет такого человека, которого она не могла бы завоевать, если бы хотела.