Владимир Высоцкий

В театре говорят: уважительная причина неявки актёра на спектакль — смерть. А мы живы, значит никаких изменений.

Меня всегда занимал вопрос: что происходит в головах людей при виде актера или актрисы, которыми они восхищались в кино?

Он играет так, что остальные действующие лица постепенно растворяются в тени. Все, кто был в зале, аплодируют стоя.

Ты, щедро разбазаривающий вещи, силы и жизнь, ни разу не потерял и не испортил ни одной страницы рукописи.

Когда слушаешь сотни написанных тобой баллад, маршей, лирических тем, приходишь в негодование при мысли, что ты так никогда и не был признан как композитор. Официальные лица не считают тебя таковым – вот и все. И то же самое – со стихами. Не окончив консерваторию, ты не можешь быть композитором. Не окончив литературный институт, ты не можешь считаться поэтом. Не имея печатных работ, ты не можешь вступить в Союз писателей. И так далее.

Целая жизнь — любовь, горести, успехи, трудности, творчество, поиск,  — и не остается ничего, кроме нескольких разрозненных частей целого, которое и составляло эту жизнь...

Я не люблю легких песен. Я не люблю, чтобы на моих концертах люди отдыхали. Я хочу, чтобы моя публика работала вместе с мной, чтобы она творила. Наверное, так установилась моя манера. Моя песня — это почти крик.

Я работаю со словом, мне необходимы мои корни, я — поэт. Без России я — ничто. Без народа, для которого я пишу, меня нет. Без публики, которая меня обожает, я не могу жить. Без их любви я задыхаюсь. Но без свободы я умираю.

В ночной тишине я закрываю глаза и словно прокручиваю фильм об этих проклятых месяцах. Наши тяжелые телефонные разговоры, твои многодневные отсутствия и потом, двадцать третьего июня, – смерть Одиль, мой крик о помощи, твое желание приехать меня утешить, преступный отказ в визе – и ты падаешь в пропасть. Потом – месяц холодной ярости, необъяснимой паники и вечером двадцать третьего июля – наш последний разговор: – Я завязал. У меня билет и виза на двадцать девятое. Скажи, ты еще примешь меня? – Приезжай. Ты же знаешь, я всегда тебя жду. – Спасибо, любимая моя. Как часто я слышала эти слова раньше… Как долго ты не повторял их мне…

Пожалуйста, включите свет в зале, у нас ведь не такой концерт как в Кремле, туда меня еще не пускают.

Это, наверно, очень удобно, вот так вот, в темноте, топать ногами, свистеть. Вроде и себя показал, и не увидел никто.

— Как же я разжирел! Вот как же меня разнесло-то, а! Танька, смотри... — Вов, но это же мои джинсы. — Да ты что! — Давай я тебя лучше соберу. Расстегни, порвешь. — А я смотрю — лежат! Думал, в них на сцену...

— А теперь подумай — это всем конец. Доставал Толик, везла Танюха, лежало у меня, а колешься ты! — Что везла сюда Танюха?.. — А ты думал, я тебе наркоту в аптеке купил?

Актер должен оживлять всё, к чему прикасается.

Я двадцать лет слышу: вот сейчас помрешь, вот прямо сейчас! Ну что ж мне, сдохнуть, чтобы успокоить вас всех?

Я нарочно начал с песни, чтобы вы не сомневались, кто перед вами. <...> Я нарочно вышел с гитарой, чтобы вы не сомневались, кто к вам приехал.

— Вот так она, смерть, ходит вокруг, потом — опа! — и нету. — Кого нету? — Никого.

— Погоди, есть тут хоть какой-нибудь начальник? — Я начальник. — Нет, мне нужен такой, кто и тебе прикажет.

Я не ищу себе оправданий. Просто мне надо писать. Просто писать, и чтобы получалось. Я так живу. В этом мой смысл.

— Когда почувствешь «Всё, больше не могу!» — прыгай вперёд, как с пятого этажа, толкайся!... И не думай, что ребята тебя поймают... Это их дела, меня пару раз не поймали. — И… что? — Лети.

Вы её задерживаете, чтобы меня на поводке держать, да? Боюсь, огорчу... Я бы и поехал и поклонился бы, ничего, корона бы с головы не упала. Только вы её тогда не отпустите. Она будет сидеть, а я на поводке бегать. Так я её угроблю. Это способ для тех, кто за шкуру свою боится, вроде оправдание: «Я не ради себя, я ради неё». А мне жить, Виктор Михайлович, на две затяжки осталось. Так убедительно всё рассказали, слово Офицера дали, а вот сейчас позвонят: «Михайлович, к ноге!» и всё, потому что всю жизнь в ошейнике! Кажется, такая полезная вещь, ну как без неё?... Не поймём мы с вами друг друга...

Не надо, мама. Неужели ты думаешь, что так жизнь удлинить можно? Ну подлечите вы меня. Выйду я через месяц. Да это же не я буду! С чужой кровью, больше двух килограммов не поднимать, всего бояться!..

Люди птиц из клеток выпускали, чтоб самим свободными стать.

Прости меня, пожалуйста, прости меня. Я так часто это говорю, но верю в Бога искренне. Я измучил вас, а вы всё равно со мной, затащил сюда, в эту жару, я благодарен вам, я живу только терпением вашим, верностью. Я молю за вас, знаешь как? Господи, пусть все будет хорошо и с самого начала всех — кто жив, кого нет, всех — у Бога мёртвых нет: мама, отец, мама Женя, Марина, Дися, Лида, Володя, Галя, Лева, Артур, Андрей, Вася, Толя, Севка, Татьяна, Аркадий, Никита, Вениамин, Леонид, Ксюша. Если сбиваюсь или забываю, то опять, с самого начала всех — Господи, пусть им всем будет хорошо, всем, кто меня любил, кем я жив, даже тем, кто ушёл и забыл, пусть им всем будет хорошо, Господи, дай мне сил высказать, как я их всех люблю, ведь зачем-то я жив, зачем-то они со мной. Я разберусь обязательно. Может я не умер сегодня, чтоб понять, зачем я жив. Господи, дай сил...

Отвернутся — значит не любили.