Заратустра

У какого ребёнка нет оснований плакать из-за своих родителей?

Осторожными находил я всех покупателей, и у всех у них были хитрые глаза. Но жену себе даже хитрейший из них умудряется купить в мешке.

Ах, эта бедность души вдвоём! Ах, эта грязь души вдвоём! Ах, это жалкое довольство собою вдвоём! Браком называют они всё это.

Когда-нибудь вы должны будете любить дальше себя! Начните же учиться любить!

Ваша любовь к жене и любовь жены к мужу <...> почти всегда два животных угадывают друг друга.

Достойным казался мне этот человек и созревшим для смысла земли; но когда я увидел его жену, земля показалась мне домом для умалишённых.

Много коротких безумств — это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладёт конец многим коротким безумствам.

И посмотрите на этих мужчин: их глаза говорят — они не знают ничего лучшего на земле, как лежать с женщиной. Грязь на дне их души; и горе, если у грязи их есть еще дух! О, если бы вы совершенны были, по крайней мере как звери! Но зверям принадлежит невинность.

Простор люблю я и воздух над своей землёй; лучше буду спать я на воловьих шкурах, чем на званиях и почестях.

Что знает о любви тот, кто не презирал именно того, кого он любил?

Они уступают, эти добрые, они покоряются, их сердце вторит, их разум повинуется: но кто слушается, тот не слушает самого себя!

«Ты не должен грабить! Ты не должен убивать!» – такие слова назывались некогда священными; перед ними преклоняли колена и головы, и к ним подходили, разувшись. Но я спрашиваю вас: когда на свете было больше разбойников и убийц, как не тогда, когда эти слова были особенно священны?

– Быть правдивыми – могут немногие! И кто может, не хочет еще! Но меньше всего могут быть ими добрые. О, эти добрые! – Добрые люди никогда не говорят правды; для духа быть таким добрым – болезнь.

– Так хочет этого характер душ благородных: они ничего не желают иметь даром, всего менее жизнь. Кто из толпы, тот хочет жить даром; мы же другие, кому дана жизнь, – мы постоянно размышляем, что могли бы мы дать лучшего в обмен за нее!

Я вежлив с ними, как со всякой маленькой неприятностью; быть колючим по отношению ко всему маленькому кажется мне мудростью, достойной ежа.

Вот новая тишина, которой я научился: их шум вокруг меня накидывает покрывало на мои мысли.

Мужество побеждает даже головокружение на краю пропасти; а где же человек не стоял бы на краю пропасти! Разве смотреть в себя самого — не значит смотреть в пропасть!

— Не давай им ничего, — сказал святой. — Лучше сними с них что-нибудь и неси вместе с ними — это будет для них всего лучше, если только это лучше и для тебя! И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще заставь их просить её у тебя! — Нет, — отвечал Заратустра, — я не даю милостыни. Для этого я недостаточно беден.

Даже когда ты снисходителен к ним, они всё-таки чувствуют, что ты презираешь их; и они возвращают тебе твоё благодеяние скрытыми злодеяниями.

Тот, кто кормит голодного, насыщает свою собственную душу....

Ибо люди не равны — так говорит справедливость. И чего я хочу, они не имели бы права хотеть! — так говорил Заратустра.

Кто должен быть творцом в добре и зле, — поистине, тот должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности.

Когда снимают у горбатого горб его, у него отнимают и дух его.

Часто грязь восседает на троне — а часто и трон на грязи.

Один вышел на поиски истины как герой, а добычей его стала маленькая наряженая ложь. Это называет он своим браком!