Евгений Петров

Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость.

У меня с советской властью возникли за последний год серьёзнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм.

Раз в стране бродят какие-то денежные знаки, то должны же быть люди, у которых их много.

Заграница — это миф о загробной жизни. Кто туда попадёт, тот не возвращается.

В большом городе пешеходы ведут мученическую жизнь. Для них ввели некое транспортное гетто. Им разрешают переходить улицы только на перекрёстках, то есть именно в тех местах, где движение сильнее всего и где волосок, на котором обычно висит жизнь пешехода, легче всего оборвать.

Надо заметить, что автомобиль тоже был изобретён пешеходами. Но автомобилисты об этом как-то сразу забыли. Кротких и умных пешеходов стали давить. Улицы, созданные пешеходами, перешли во власть автомобилистов.

Пешеходов надо любить. Пешеходы составляют большую часть человечества. Мало того — лучшую его часть. Пешеходы создали мир.

— Скажите, а двести рублей не могут спасти гиганта мысли? — Я думаю, что торг здесь не уместен!

Дело помощи утопающим – дело рук самих утопающих.

Между тем как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждёт, время шло обычным своим порядком

Мне не нужна вечная игла для примуса, я не хочу жить вечно.

Сам американский бог, придирчивый, как начинающий прокурор, и тот не нашел бы, к чему придраться.

«Кажется, наступил психологический момент для ужина»,— подумал Остап.

Не будьте божьей коровой.

Знойная женщина, — сказал Остап, — мечта поэта. Провинциальная непосредственность. В центре таких субтропиков давно уже нет, но на периферии, на местах — еще встречаются.

Попрошу вас, гражданка, очистить стул.

Вам, предводитель, пора уже лечиться электричеством.

— Что такое, — сказал вдруг Балаганов, переставая работать, — три часа уже пилю, а оно всё ещё не золотое? Паниковский не ответил. Он уже всё понял и последние полчаса водил ножовкой только для виду. — Ну-с, попилим ещё! — бодро сказал рыжеволосый Шура. — Конечно, надо пилить! — заметил Паниковский, стараясь оттянуть страшный час расплаты. Он закрыл лицо ладонью и сквозь растопыренные пальцы смотрел на мерно двигавшуюся широкую спину Балаганова. — Ничего не понимаю! — сказал Шура, допилив до конца и разнимая гирю на две яблочные половины. — Это не золото. — Пилите, пилите, — пролепетал Паниковский.

Чего вы орете, как белый медведь в тёплую погоду?

Финансовая пропасть — самая глубокая из всех пропастей, в нее можно падать всю жизнь.

Кстати, о детстве, в детстве таких, как вы, я убивал на месте. Из рогатки.

— Если хотите, вы можете уйти. — Тогда я, пожалуй, пойду. — Но, помните, у нас длинные руки! — Тогда я, пожалуй, останусь…

Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

— Ваше политическое кредо? — Всегда!

Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих.