Федор Сологуб

Я сказал моей невесте: «Верь, что я до гроба твой». Но она, нахмурив брови, Покачала головой. Я спросил мою невесту: «Навсегда ли ты моя?» И она сказала грустно: «Я теперь и завтра я Неужель одна и та же? Может быть, мои мечты Через день уже увянут, Как недолгие цветы. За себя сказать не смею, - Обмануть тебя боюсь. Я люблю тебя как радость, Но навек не отдаюсь».

...каждый боялся, что его сочтут глупым, если он станет спорить, а вдруг окажется, что это — правда.

Сестры лгали так уверенно и спокойно, что им нельзя было не верить. Что же, ведь ложь и часто бывает правдоподобнее правды. Почти всегда. Правда же, конечно, не правдоподобна.

О, смертная тоска, оглашающая поля и веси, широкие родные просторы! Тоска, воплощенная в диком галдении, тоска, гнусным пламенем пожирающая живое слово, низводящая когда-то живую песню к безумному вою!

Быть счастливым для него значило ничего не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу.

Смертная казнь, милостивый государь, не варварство! — кричал он. — Наука признала, что есть врожденные преступники. Этим, батенька, все сказано. Их истреблять надо, а не кормить на государственный счет. Он — злодей, а ему на всю жизнь обеспечен теплый угол в каторжной тюрьме. Он убил, поджег, растлил, а плательщик налогов отдувается своим карманом на его содержание. Нет-с, вешать много справедливее и дешевле.

Когда при нем смеялись и он не знал, о чем, он всегда предполагал, что это над ним смеются.

Чиста любовь моя, Как ясных звезд мерцанье, Как плеск нагорного ручья, Как белых роз благоуханье.

Если кто-нибудь страдает, Если кто-нибудь жесток, Если в полдень увядает Зноем сгубленный цветок, - В сердце болью отзовется Их погибель и позор, И страданием зажжется Опечаленный мой взор.

В поле не видно ни зги. Кто-то зовет: «Помоги!» Что я могу? Сам я и беден и мал, Сам я смертельно устал, Как помогу?

Больному сердцу любо Строй жизни порицать. Всё тело хочет грубо Мне солнце пронизать, Луна не обратилась В алтарную свечу, И всё навек сложилось Не так, как я хочу. <...> Кто дал мне землю, воды, Огонь и небеса, И не дал мне свободы, И отнял чудеса?

Есть правда горькая в пророчестве: Ты должен вечным быть рабом. Свобода — только в одиночестве. Какое рабство — быть вдвоём. Свершить ли хочешь пожелания, - Свободные всегда одни. Венчай тиарою молчания Твои отторженные дни. Но бойся, бойся воплощения Твоей надежды и мечты: Придут иные вожделения, И сам окаменеешь ты.

Люблю тебя, твой милый смех люблю, Люблю твой плач и быстрых слез потоки. И нежные, краснеющие щеки, - Но у тебя любви я не молю.

Умертвили Россию мою, Схоронили в могиле немой! Я глубоко печаль затаю, Замолчу перед злою толпой. Спи в могиле, Россия моя, До желанной и светлой весны! Вашей молнии брызнет струя, И прольются весенние сны.

Жаждет сердце тишины, Сердце бедное, больное. Качая, уврачую Усталое, больное. Забуду всю явь земную, Забуду земные сны, Качаясь на прибое Рокочущей волны. Сердце бедное, больное, Ты дождешься тишины.

Кинжал не нужен для того, Кто хочет умереть. Совсем не надо ничего, Чтобы дотла сгореть. Созреешь к смерти, и придет Стремительный недуг, Тебя, как столб гнилой, качнет, И наземь рухнешь вдруг.

Если скажешь: — Упоенье есть невиннее любви! - То поэта вдохновенье вдохновеньем не зови, Солнцу дай другое имя, свет дневной считай за тьму, И тогда тебя, безумец, не прощу я, но пойму.

О сердце, сердце! позабыть Пора надменные мечты И в безнадежной доле жить Без торжества, без красоты, Молчаньем верным отвечать На каждый звук, на каждый зов, И ничего не ожидать Ни от друзей, ни от врагов.

Как небо вечернее ясно! Какая там блещет звезда! О жизни, погибшей напрасно, Не надо грустить никогда. Наносит удар за ударом Жестокая чья-то рука. Все в жизни получено даром, И радость твоя, и тоска.

Не скажешь, какими путями Приходит к нам в душу печаль, Лицо умывая слезами, Туманом окутавши даль. Не скажешь, какою дорогой Приходит к нам в сердце тоска, Когда к безнадежности строгой Костлявая движет рука.

Не быть никем, не быть ничем, Идти в толпе, глядеть, мечтать, Мечты не разделять ни с кем И ни на что не притязать.

По тем дорогам, где ходят люди, В часы раздумья не ходи, — Весь воздух выпьют людские груди, Проснётся страх в твоей груди. Оставь селенья, иди далёко, Или создай пустынный край, И там, безмолвно и одиноко Живи, мечтай и умирай.

На моём земном пути Было много злости. Выл я по ночам И с такими ж, как я сам, Грызся из-за кости.

Я умру, когда спокойный Для меня настанет срок. Умерщвлю я все тревоги, И житейский сорный хлам На таинственном пороге Я сожжению предам. Обозревши путь мой зорче, Сяду в смертную ладью. Пусть мучительные корчи Изломают жизнь мою.

А настанут жестокие дни, Ты уйдешь от меня без возврата. О, зачем же вы, дни! За утратой иная утрата.