Георгий Иванов

Я научился понемногу Шагать со всеми — рядом, в ногу. По пустякам не волноваться И правилам повиноваться. Встают — встаю. Садятся — сяду. Стозначный помню номер свой. Лояльно благодарен Аду За звёздный кров над головой.

Мы в сумерках блуждаем, И, обречённые любить и умирать, Так редко о любви и смерти вспоминаем.

Что мне нравится — того я не имею, Что хотел бы делать — делать не умею. Мне моё лицо, походка, даже сны Головокружительно скучны. — Как же так? Позволь... Да что с тобой такое? — Ах, любезный друг, оставь меня в покое!..

Тускнеющий вечерний час, Река и частокол в тумане… Что связывает нас? Всех нас? Взаимное непониманье.

В середине сентября погода Переменчива и холодна. Небо точно занавес. Природа Театральной нежности полна.

Не обманывают только сны. Сон всегда освобожденье: мы Тайно, безнадежно влюблены В рай за стенами своей тюрьмы. Мильонеру – снится нищета. Оборванцу – золото рекой. Мне – моя последняя мечта, Неосуществимая – покой.

Книги, искусство — всё равно что описания подвигов и путешествий, предназначенные для тех, кто никогда никуда не поедет и никаких подвигов не совершит.

Я думаю о эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О бесчеловечной мировой прелести и одушевленном мировом уродстве. О природе, о том, как глупо описывают ее литературные классики. О всевозможных гадостях, которые люди делают друг другу. О жалости.

Я думаю о нательном кресте, который я носил с детства, как носят револьвер в кармане— в случае опасности он должен защитить, спасти. О фатальной неизбежной осечке. О сиянии ложных чудес, поочередно очаровывавших и разочаровывавших мир. И о единственном достоверном чуде— том неистребимом желании чуда, которое живет в людях, несмотря ни на что.

В сущности, я счастливый человек. То есть человек, расположенный быть счастливым. Это встречается не так часто. Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу порядка. Не моя вина, что порядок разрушен. Я хочу душевного покоя. Но душа, как взбаламученное помойное ведро— хвост селедки, дохлая крыса, обгрызки, окурки, то ныряя в мутную глубину, то показываясь на поверхность, несутся вперегонки. Я хочу чистого воздуха. Сладковатый тлен— дыхание мирового уродства— преследует меня, как страх.

Это месяц плывёт по эфиру, Это лодка скользит по волнам, Это жизнь приближается к миру, Это смерть улыбается нам.

Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и еще сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась — моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя. Я хочу забыть, отдохнуть, сесть в поезд, уехать в Россию, пить пиво и есть раков теплым вечером на качающемся поплавке над Невой. Я хочу преодолеть отвратительное чувство оцепенения: у людей нет лиц, у слов нет звука, ни в чем нет смысла. Я хочу разбить его, все равно как. Я хочу просто перевести дыхание, глотнуть воздуху. Но никакого воздуха нет.

Настанут холода, Осыпятся листы, И будет льдом вода. Любовь моя, а ты? И белый, белый снег Покроет гладь ручья. И мир лишится нег... А ты, любовь моя? Но с милою весной Снега растают вновь. Вернутся свет и зной - А ты, моя любовь?