Николай Алексеевич Заболоцкий

Трепать язык умеет всякий, Но надо так трепать язык, Чтоб щи не путать с кулебякой И с запятыми заковык.

У нас, монголов, дисциплина, Убил — и сам иди под меч. Выходит, наша писанина Не та, чтоб выгоду извлечь.

Вот он — кедр у нашего балкона, Надвое громами расщеплен, Он стоит, и мертвая корона Подпирает темный небосклон. Пой мне песню, дерево печали! Я, как ты, ворвался в высоту, Но меня лишь молнии встречали И огнем сжигали на лету. Почему же, надвое расколот, Я, как ты, не умер у крыльца, И в душе все тот же лютый голод, И любовь, и песни до конца.

Кто мне откликнулся в чаще лесной? Ты ли, которая снова весной Вспомнила наши прошедшие годы, Наши заботы и наши невзгоды, Наши скитанья в далеком краю, - Ты, опалившая душу мою?

И теперь он, известный поэт, Хоть не всеми любимый И понятый также не всеми, - Как бы снова живет Обаянием прожитых лет В этой грустной своей И возвышенно-чистой поэме.

Слабость сродни человеку, Любовь — вековечный недуг.

Лишь запах чебреца, сухой и горьковатый, Повеял на меня — и этот сонный Крым, И этот кипарис, и этот дом, прижатый К поверхности горы, слились навеки с ним. Здесь море — дирижер, а резонатор — дали, Концерт высоких волн здесь ясен наперед, Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали, И эхо средь камней танцует и поет.

В неизбежном предчувствии горя, В ожиданье осенних минут, Кратковременной радости море Окружало любовников тут.

И знанья малая частица Открылась им на склоне лет, Что счастье наше — лишь зарница, Лишь отдаленный слабый свет. Оно так редко нам мелькает, Такого требует труда! Оно так быстро потухает И исчезает навсегда.

Мой зонтик рвется, точно птица, И вырывается, треща. Шумит над миром и дымится Сырая хижина дождя. И я стою в переплетенье Прохладных вытянутых тел, Как будто дождик на мгновенье Со мною слиться захотел.

Вокруг села бродили грозы, И часто, полные тоски, Удары молнии, сквозь слезы, Ломали небо на куски. Хлестало, словно из баклаги, И над собранием берез Пир электричества и влаги Сливался в яростный хаос.

Утомленная после работы, Лишь за окнами стало темно, С выраженьем тяжелой заботы Ты пришла почему-то в кино. В низком зале, наполненном густо, Ты смотрела, как все, на экран, Где напрасно пыталось искусство К правде жизни припутать обман.

Крепко помнил ты старое правило - Осторожно по жизни идти. Осторожная мудрость направила Жизнь твою по глухому пути.

Осветив черепицу на крыше И согрев древесину сосны, Поднимается выше и выше Запоздалое солнце весны.

О чем ты скребешь на бумаге? Зачем ты так вечно сердит? Что ищешь, копаясь во мраке Своих неудач и обид?

Степным ветрам не писаны законы.

В такое утро русский человек, Какое б с ним ни приключилось горе, Не может тосковать. Когда на косогоре Вдруг заскрипел под валенкамии снег.

Опять, ты природа, меня обманула, Опять провела меня за нос.

И куда ты влечешь меня, Темная, грозная муза, По великим дорогам Необъятной отчизны моей?

И вся природа начинает леденеть, Лист клена, словно медь, Звенит, ударившись о маленький сучок. И мы должны понять, что это есть значок, Который посылает нам природа, Вступившая в другое время года.

Каждый день на косогоре я Пропадаю, милый друг, Вешних дней лаборатория Расположена вокруг. В каждом маленьком растеньице, Словно в колбочке живой, Влага солнечная пенится И кипит сама собой.

Я увидел во сне можжевеловый куст, Я услышал вдали металлический хруст, Аметистовых ягод услышал я звон, И во сне, в тишине, мне понравился он. Я почуял сквозь сон легкий запах смолы. Отогнув невысокие эти стволы, Я заметил во мраке древесных ветвей Чуть живое подобье улыбки твоей. Можжевеловый куст, можжевеловый куст, Остывающий лепет изменчивых уст, Легкий лепет, едва отдающий смолой, Проколовший меня смертоносной иглой! В золотых небесах за окошком моим Облака проплывают одно за другим, Облетевший мой садик безжизнен и пуст... Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Я склонюсь над твоими коленями, Обниму их с неистовой силою, И слезами и стихотвореньями Обожгу тебя, горькую, милую. Отвори мне лицо полуночное, Дай войти в эти очи тяжёлые, В эти чёрные брови восточные, В эти руки твои полуголые. Что прибавится — не убавится, Что не сбудется — позабудется... Отчего же ты плачешь, красавица? Или это мне только чудится?

Мне верить хочется, что сердце не игрушка, Сломать его едва ли можно вдруг! Мне верить хочется, что чистый этот пламень, Который в глубине ее горит, Всю боль свою один переболит, И перетопит самый тяжкий камень!

Упирается столица Головою в небосвод, И в Москву-реку глядится, И себя не узнаёт.