Омар Хайям

Мир и жизнь и светил и созвездий движенье. Я сравнил со светильником воображенья. Мир — лампада, а солнце — светильня зажженная, Мы в нем — тени мятущейся изображенье.

Мир — капкан, от которого лучше бежать. Лучше с милой всю жизнь на лужайке лежать, Пламя скорби гаси утешительной влагой. Ветру смерти не дай себя с прахом смешать.

Милосердия, сердце мое, не ищи, Правды в мире, где ценят вранье, — не ищи, Нет еще в этом мире от скорби лекарства. Примирись — и лекарств от нее не ищи.

Кто рожден в красоте счастья лик созерцать, Тому мир будет множеством граней мерцать — Украшает шитьем для красавицы платье И умеет изнанку душой понимать!

Круг небес ослепляет нас блеском своим. Ни конца, ни начала его мы не зрим. Этот круг недоступен для логики нашей, Меркой разума нашего неизмерим.

Когда б я был творцом — владыкой мирозданья, Я небо древнее низверг бы с основанья. И создал новое — такое, под которым, Вмиг исполнялись бы все добрые желанья.

Здесь ристалища смерти, дорога невзгод, Путь для тех, кто всегда лишь по вере живет. Благородному надобно быть каландаром, Чтоб бродягой идти без опаски вперед.

Жестокий этот мир нас подвергает смене Безвыходных скорбей, безжалостных мучений. Блажен, кто побыл в нем недолго и ушел, А кто не приходил совсем, еще блаженней.

Если хочешь покоиться в неге блаженной И у ног своих мир этот видеть надменный, Перейди в мою веру, учись у меня, Пей вино, но не пей эту горечь вселенной!

Деяньями этого мира разум мой сокрушен, Мой плащ на груди разодран, ручьями слез орошен. Фиал головы поникшей познанья вином не наполнить, — Нельзя ведь сосуд наполнить, когда опрокинут он.

Добро и зло враждуют — мир в огне. А что же небо? Небо — в стороне. Проклятия и радостные гимны Не долетают к синей вышине.

Встань и полную чашу налей поутру, Не горюй о неправде, царящей в миру. Если б в мире законом была справедливость Ты бы не был последним на этом пиру.

Даже гений — творенья венец и краса — Путь земной совершает за четверть часа. Но в кармане земли и в подоле у неба Живы люди — покуда стоят небеса!

Был ли в самом начале у мира исток? Вот загадка, которую задал нам бог, Мудрецы толковали о ней, как хотели, — Ни один разгадать ее толком не смог.

Я кувшин что есть силы об камень хватил. В этот вечер я лишнего, видно, хватил. «О несчастный! — кувшин возопил. — И с тобою Точно так же поступят, как ты поступил!»

Сей кувшин, принесенный из погребка, Выл влюбленным красавцем в былые века. Это вовсе не ручка на горле кувшином — А обвившая шею любимой рука.

Фаянсовый кувшин, от хмеля как во сне, Недавно бросил я о камень; вдруг вполне Мне внятным голосом он прошептал: «Подобен Тебе я был, а ты подобен будешь мне».

Этот старый кувшин на столе бедняка Был всесильным везиром в былые века. Эта чаша, которую держит рука, — Грудь умершей красавицы или щека.

Что меня ожидает — неведомо мне, Скорбь рождает раздумье о завтрашнем дне. Пей, Хайям! Не пролей ни глотка этой влаги, Этой жизни, которой все меньше на дне.

Что за утро! Налей-ка, не мешкая, мне Что там с ночи осталось в кувшине на дне. Прелесть этого утра душою почувствуй — Завтра станешь бесчувственным камнем в стене.

От глубины Земли до высшей из планет Загадкам Бытия сумел найти ответ, Сплетенья всех причин извлёк на белый свет, Расплёл я все узлы, но узел Смерти — нет.

Что жизни караван! Он прочь уходит. Нам счастья удержать невмочь — уходит. О нас ты не печалься, виночерпий, Скорей наполни чашу — ночь уходит.

Что есть счастье? Ничтожная малость. Ничто. Что от прожитой жизни осталось? Ничто. Был я жарко пылавшей свечой наслажденья. Все, казалось, — мое. Оказалось — ничто.

Хоть мудрец — не скупец и не копит добра, Плохо в мире и мудрому без серебра, Под забором фиалка от нищенства никнет. А богатая роза красна и щедра!

Ужели бы гончар им сделанный сосуд Мог в раздражении разбить, презрев свой труд? А сколько стройных ног, голов и рук прекрасных, Любовно сделанных, в сердцах разбито тут!