Омар Хайям

Пить вино зарекаться не должен поэт. Преступившим зарок — оправдания нет. Соловьи надрываются, розы раскрыты... Разве можно давать воздержанья обет?!

Когда тело мое на кладбище снесут - Ваши слезы и речи меня не спасут. Подождите, пока я не сделался глиной, А потом из меня изготовьте сосуд.

Для того, кто усами кабак подметал, Кто швырял, не считая, презренный металл, Пусть столкнутся миры и обрушится небо - Для него все равно: пьяный он задремал.

Ты, который ушел и пришел со согбенным хребтом, Ты, чье имя забыто в мятущемся море людском, Стал ослом, твои ногти срослись, превратились в копыта, Борода твоя выросла сзади и стала хвостом.

Нищий мнит себя шахом, напившись вина, Львом лисица становится, если пьяна. Захмелевшая старость беспечна, как юность, Опьяневшая юность, как старость, умна.

Пей с достойным, который тебя не глупей, Или пей с луноликой любимой своей. Никому не рассказывай, сколько ты выпил. Пей с умом. Пей с разбором. Умеренно пей.

Я в этот мир пришел, — богаче стал ли он? Уйду, — великий ли потерпит он урон? О, если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я, Из праха вызванный, вновь стать им обречен?

Если у тебя появляется шанс — бери его! Если этот шанс меняет всю твою жизнь, позволь этому случиться.

Ты обойден наградой? Позабудь! Дни вереницей мчаться? Позабудь! Небрежен ветер, в вечной книге жизни Мог и не той страницей шевельнуть.

Урод над красотой смеется, Тупой — над гением творца. Предавший в верности клянется, Продавший мило улыбнется, А сплетник гордый, как овца. И нет начала и конца.

То не моя вина, что наложить печать Я должен на свою заветную тетрадь: Мне чернь ученая достаточно знакома, Чтоб тайн своей души пред ней не разглашать.

Сказала рыба: «скоро ль поплывем? В арыке жутко! Тесный водоем...» «Вот как зажарят нас, — сказала утка,- Так все равно: хоть море будь кругом!»

Давно меж мудрецами спор идет - Который путь к познанию ведет? Боюсь, что крик раздастся: «Эй, невежды, Путь истинный — не этот и не тот.

Вот книги юности последняя страница, Ко мне восторг весны уже не возвратится. Меня задев крылом, ты промелькнула мимо, О молодость моя, ликующая птица!

Красой затмила ты Китая дочерей, Жасмина нежного лицо твое нежней; Вчера взглянула ты на шаха Вавилона И все взяла: ферзя, ладьи, слонов, коней.

О, если б каждый день иметь краюху хлеба, Над головою кров и скромный угол, где бы Ничьим владыкою, ничьим рабом не быть, - Тогда б благословить за счастье можно б небо.

Пренебреги законом, молитвой и постом, Зато делись, чем можешь, с голодным бедняком: Будь добр... Твоя награда — я сам порукой в том - Теперь земное счастье, бессмертие — потом.

Конечно, цель всего творенья — мы, Источник знанья и прозренья — мы. Круг мироздания подобен перстню, Алмаз в том перстне, без сомненья, — мы.

Без нас пойдут года, а мир пребудет. Исчезнем без следа, а мир пребудет. Нас прежде не было, а мир плодился. Уйдем — и навсегда, а мир пребудет.

Если ты за добро благодарность ждёшь — Ты не даришь добро, ты его продаёшь.

Вхожу в мечеть. час поздний и глухой. Не в жажде чуда я и не с мольбой: Когда-то коврик я стянул отсюда, А он истёрся; надо бы другой.

В том не любовь, кто буйством не томим В том хворостинок отсырелых дым Любовь — костёр, пылающий, бессонный… Влюблённый ранен. Он неисцелим!

Мы чистыми пришли и осквернились, Мы радостью цвели и огорчились. Сердца сожгли слезами, жизнь напрасно Растратили и под землею скрылись.

Мир сияет, блестит, как кувшин золотой, Он пленил, опьянил нас своей красотой. Жаль, что конь под седлом и всегда наготове, Чтобы смертных умчать безвозвратной тропой.

Мир и жизнь и светил и созвездий движенье. Я сравнил со светильником воображенья. Мир — лампада, а солнце — светильня зажженная, Мы в нем — тени мятущейся изображенье.