Владимир Маяковский

Резервуар грязи, но к тебе я тянусь любовью более — чем притягивает дервиша Тибет, Мекка — правоверного, Иерусалим — христиан на богомолье.

Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо. С чугуном чтоб и с выделкой стали о работе стихов, от Политбюро, чтобы делал доклады Сталин.

Вспомнит толпа о половом вопросе. Дальше больше оскудеет ум её.

Один за другим уходят великие, за мастодонтом мастодонт...

Сегодня сидишь вот, сердце в железе.

Мысль иссушится в мелкий порошок. И когда останется смерть одна лишь ей, тогда... Я знаю хорошо — вот что будет дальше.

Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступлённый, гладил.

Оркестр чужо смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то глупая тарелка вылязгивала: «Что это?» «Как это?»

Укравшему хлеб не потребуешь кар. Возможно простить и убийце. Быть может, больной, сумасшедший угар в душе у него клубится. Но если скравший этот вот рубль ладонью ладонь мою тронет, я, руку помыв, кирпичом ототру поганую кожу с ладони.

Царица крепится, взвинчена хоть, величественно делает пальчиком. Но я ей сразу: — А мне начхать, царица вы или прачка!

И когда мой голос похабно ухает — от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки.

Во всей округе - тысяч двадцать поэтов изогнулись в дуги. От жизни сидячей высохли в жгут. Изголодались. С локтями голыми. Но денно и нощно жгут и жгут сердца неповинных людей «глаголами». Написал. Готово. Спрашивается — прожёг? Прожёг! И сердце и даже бок. Только поймут ли поэтические стада, что сердца сгорают - исключительно со стыда.

Что поэзия?! Пустяк. Шутка. А мне от этих шуточек жутко.

Тот человек, в котором цистерной энергия — не стопкой, который сердце заменил мотором, который заменит легкие — топкой.

Я против времени, убийцы вороватого. Сколькие в землю часами вогнаны.

Раньше уважали исключительно гениев. Уму от массы какой барыш?

Скажем, такой Иван Тургенев приезжает в этакий Париж. Изящная жизнь, обеды, танцы... Среди великосветских нег писатель, подогреваемый «пафосом дистанции», обдумывает прошлогодний снег.

А теперь так делаются литературные вещи. Писатель берет факт, живой и трепещущий. Не затем, чтоб себя узнавал в анониме, пишет, героями порясав. Если герой — даёшь имя! Если гнус — пиши адреса!

Человечьей отсталости жертвы - радуйтесь мысли-громаде! Вас из забытых и мертвых воскрешает нынче радио!

Нет, не те «молодежь», кто, забившись в лужайку да в лодку, начинает под визг и галдёж прополаскивать водкой глотку.

Бедный, бедный Пушкин! Великосветской тиной дамам в холёные ушки читал стихи для гостиной. Жаль — губы. Дам да вон! Да в губы ему бы да микрофон!

Так тяжело мне не было никогда — я, должно быть, действительно чересчур вырос. Раньше, прогоняемый тобою, я верил во встречу. Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я это всегда говорил, всегда знал. Теперь я это чувствую, чувствую всем своим существом.