Князь

Чувства, страсти, всё обман...

Писаных романов я не терплю, а до настоящих страстный охотник.

Одной любви мало; любовь оказывается делами; а ты как рассуждаешь: «Хоть и страдай со мной, но живи со мной», — ведь это не гуманно, не благородно! Говорить о всеобщей любви, восторгаться общечеловеческими вопросами и в то же время делать преступления против любви и не замечать их — непонятно!

– А ежики откуда? – Ежики? – Князю явно тоже было хреново. – А ты про боевых ежиков где-то читала, вот и заявила: «Хочу ежиков». Мы с Яном, хватило же ума, приволокли тебе колючих, а ты им… С-с-слово сказала… Теперь у нас отряд боевых ежиков… мля! Меня замутило, но все же я выдавила: – Стужев, на хрена нам ежики?!

И будете вы платить мне дани многие, — продолжал князь, — у кого овца ярку принесет, овцу на меня отпиши, а ярку себе оставь; у кого грош случится, тот разломи его начетверо: одну часть отдай мне, другую мне же, третью опять мне, а четвертую себе оставь. Когда же пойду на войну — и вы идите! А до прочего вам ни до чего дела нет!

Может быть, самый великий подвиг человека в том, что он сумеет ограничиться в жизни ролью второго лица.

И этому все я виною! Страшно Ума лишиться. Легче умереть. На мертвеца глядим мы с уваженьем, Творим о нем молитвы. Смерть равняет С ним каждого. Но человек, лишенный Ума, становится не человеком. Напрасно речь ему дана, не правит Словами он, в нем брата своего Зверь узнает, он людям в посмеянье, Над ним всяк волен, бог его не судит.

..нет ничего приятнее, как жить с дураками и поддакивать им: выгодно!

В жизни так много еще хорошего. Я люблю значение, чин, отель; огромную ставку в карты (ужасно люблю карты). Но главное, главное — женщины… и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия…

..был в Париже один сумасшедший чиновник.., когда он сходил с ума, то вот что выдумал для своего удовольствия: он раздевался у себя дома, совершенно, как Адам, оставлял на себе одну обувь, накидывал на себя широкий плащ до пят, закатывался в него и с важной, величественной миной выходил на улицу. Ну, сбоку посмотреть — человек, как и все, прогуливается себе в широком плаще для своего удовольствия. Но лишь только случалось ему встретить какого-нибудь прохожего, где-нибудь наедине, так чтоб кругом никого не было, он молча шел на него, с самым серьезным и глубокомысленным видом, вдруг останавливался перед ним, развертывал свой плащ и показывал себя во всем… чистосердечии. Это продолжалось одну минуту, потом он завертывался опять и молча, не пошевелив ни одним мускулом лица, проходил мимо остолбеневшего от изумления зрителя важно, плавно, как тень в Гамлете.

Если б только могло быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтоб каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтоб не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, — то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться.

— Вот и вторую дочь провожаю. Береги её, князь. — Мамаша, ради бога, не беспокойтесь. Я весь Тифлис под ноги вашей дочери брошу. Как ковёр, пусть ходит.

Прощать убийцу — значит убивать.

В основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм.

Я князь, что хочу — то и ворочу... э, действую в интересах державы.