Троцкий (2017)

Я в вас ошибся. Думал, что у вас есть что-то настоящее, но нет, сплошное ораторство и позерство.

И по сути, кто такой охотник? Это чудовище, одолевшее другое чудовище, не более.

Нельзя изменить мир, ничего в нём не меняя!

Любовь народа — валюта ненадёжная...

Любовь, как и талант, не может принадлежать только одному человеку.

Знаете, что чувствует отец, у которого погибли дети? Он превращается в животное, способное только выть на луну. Потом, постепенно это животное из тебя выходит и возвращается человек, только уже пустой внутри, но всё ещё мыслящий. И это самое страшное, потому что, когда мыслей нет — ты только воешь, это проще. Но тут они появляются... Навязчивые, убийственные мысли... Зачем они родились, если ушли раньше тебя? Для какой цели? Но не просто же так, не может быть просто так. Это сжирает тебя изнутри, звучит в голове двадцать четыре часа в сутки, так музыкальный автомат ломается иногда и ставит одну и ту же пластинку по кругу. Ты пытаешься остановить, но это невозможно, всё время одна и та же мелодия, одна и та же...

— Я вижу, вы принципами так и не обзавелись. — Принципы мешают коммерции.

Революция — как женщина, промедлил, проявил слабость или равнодушие и она уйдёт!

— Боязнь смерти — это удел слабых, господин Фрейд. Помнится, вы упрекали меня в слабости? Так вот, я стал сильным — я не боюсь умереть. — Ваше равнодушие к смерти вполне естественно. Знаете, кто совершенно не боится умереть? — Кто же? — Тот, кто уже... мёртв.

— Как вы думаете, Джексон, для чего в мире существует пропаганда? — Доносить позицию государства до народных масс. — Чтобы рисовать иллюзии, которых вам не захочется лишаться!

— Борьба за власть, это по сути — борьба за женщину. А подчинение подданных властителям зиждется... — На страхе! — Отчасти... Но в не меньшей степени — на любви. В самом сексуальном смысле этого слова. Заставьте массы вас хотеть и они изменят для вас наклон земной оси.

— Я глубоко убеждён, что никто не вправе указывать женщине, как ей стоит распоряжаться своим телом. Всё это мораль прошлого, а я стремлюсь к будущему. — Выходит, будущее, о котором вы мечтаете — аморально? — Женщина сама будет решать — кому должно достаться её тело. Её тело, её чувства... И если при полной свободе выбора, она всё же решит, что будет принадлежать одному единственному человеку — ну, по крайней мере это будет искренней, чем вся эта лживая мораль.

— Вы так смотрите, как будто хотите сжечь его. — А я готов. И не только его одного — всех. — А меня вы тоже хотите сжечь, Троцкий? Молчите? А мне кажется, я вас поняла... В вас живёт маленький обделённый ребёнок, которому чего-то не досталось — ума, обаяния, воли, и ради своей мелкой обиды, вы готовы уничтожить всех, кто лучше вас. Да? — Вы потакаете своим грязным порокам, обрекая других людей на нищету и унижения. Людей, работающих в поте лица, чтобы выжить самим и обеспечить вас этим протухшим лоском. И вы считаете себя лучше их? Нет, это вы дети, спрятавшиеся здесь от настоящей жизни. Но шторм уже близок. И когда он обрушится на вас, вы очень сильно удивитесь, как долго вам удавалось обкрадывать всех этих людей.

— Куда ты? Ты с ума сошёл? Что ты делаешь? Думаешь выиграть, облегчив работу его наёмникам? Троцкий победил, потому что красиво ушёл... Так? Чёрта с два! Даже не надейся так просто сдаться! Я не дам тебе... — Наташа! Я сдамся, когда начну его бояться! Как ты не понимаешь? Он победит ровно в тот день, когда Лев Троцкий перестанет ходить где хочет, когда хочет, куда захочет!

Сочувствующие нам не нужны. Нам нужны соратники.

Чем безупречнее внешний вид человека, тем больше демонов у него внутри, а люди, взирая на прекрасное, хотят увидеть сокрытое, низменное, это привлекает.

— Все угнетённые стремятся к свободе и справедливости. — Вот право слово, вы евреи и революционеры не знаете русского народа, но притом всё время пытаетесь его от кого-то спасать и освобождать. Русский народ освобождать нельзя, иначе внутри души его поднимется такой мрак, который поглотит весь мир и первыми — освободителей. Русским народом можно только управлять, для его же собственного блага. — Даже если это так, зачем избивать? Избивать человека, который итак пойман, ожидает суда с законным наказанием? — Ну а как же иначе управлять людьми? — Личным примером, ведя к идеалам справедливости. — Вы блаженный? Да коли пристанет вам с вашей-то натурой прожить ещё хотя бы пять лет, вы уж точно поймёте, что управлять людьми можно единственно — страхом. Страх лежит в основе любого порядка. Лучше избить одного незаслуженно на глазах у всех, нежели потом избивать каждого, кто потеряет страх и устроит хаос. — А вам не кажется это бесчеловечным? — Конечно... Я ведь облечён властью. Невозможно вершить судьбы людей, оставаясь для них человеком.

— Только это не митинг — это война. — И что с того? — Под пулями не вспоминают манифесты. Вы взываете к разуму, но инстинкты сильнее... Что может быть страшнее и сильнее чувства приближающейся смерти?