Алессандро Барикко

— Окончательные решения всегда принимаются в том состоянии духа, которому не суждено продлиться. — Кто это сказал? — Марсель Пруст. Этот никогда не ошибается.

Ничто, заметил я в один прекрасный день, больше не имеет для меня смысла, и всё смертельно ранит.

— Вы что, боитесь? — Да. — Отлично. Если не бояться, ничего хорошего не выйдет.

... Если кто-нибудь умирает, другим приходится жить также и за него — что ещё остаётся делать.

Любой настоящий писатель ненавидит всё, что связано с его профессией, но из-за этого не бросает писать.

— Я бы на вашем месте не была такой спокойной. — Я не говорил, что спокоен. Я только сказал, что время есть. Я собирался впасть в панику через несколько дней. — Вы, молодые, вечно все откладываете на потом.

Невероятно, как этот человек понял всё, практически не задав ни единого вопроса. Наверное, тысячами глотать книги — не столь уж и бесполезное занятие...

Так он понял наконец, что оказался в положении, известном многим человеческим особям, но от этого не менее плачевном: то единственное, что заставляет их чувствовать себя живыми, медленно, но неизбежно убивает их. Родителей — дети, артистов — успех, слишком высокие горы — скалолазов. Писание книг — Джаспера Гвина.

Лампочки — создания непростые, зависят от множества переменных величин и в своем роде подвержены безумию, формы которого предсказать нельзя.

Потом сказал, что его всегда интересовала одна вещь относительно настройщиков. — Меня всегда интересовало, умеют ли они играть на фортепиано. Профессионально, я имею в виду. — Редко, — ответил Джаспер Гвин. И продолжил: — Если вопрос в том, почему после долгой и кропотливой работы они не садятся за рояль и не играют полонез Шопена, чтобы насладиться результатом своего прилежания и мастерства, ответ такой: даже если бы они были в состоянии сыграть, то все равно никогда бы играть не стали. — Неужели? — Тот, кто настраивает фортепиано, не любит расстраивать их, — объяснил Джаспер Гвин.

Воспоминания были легкими, как открытки, отправленные из предыдущей жизни.

... капля дождя, упавшая с неба, чтобы слезой пролиться на клавишу цвета слоновой кости и, скатившись в щель между до и ре, исчезнуть там навсегда — какая прекрасная судьба.

И всё же, когда тебе будут говорить, что ты ошибся... когда ты и сам поймешь, что наделал ошибок, не опускай руки. Запомни. Ты не должен опускать руки. Все хрустальные бокалы, которые у тебя разбились, это просто жизнь... ошибки в этом нет... это жизнь, а настоящая жизнь, похоже, всегда даёт трещину...

Почему это жизнь всё время над нами насмехается? Она настигает нас ещё в нежном возрасте и сеет в нашей детской душе некий образ, или запах, или звук, и оставляет его в нашей памяти. И этот-то момент и был счастьем. Ты понимаешь это потом, когда уже слишком поздно. Ты уже далёк: в тысячах километрах от этого образа, звука, запаха. И нет к ним возврата.

Есть поступки, которые мы осознаём много лет спустя: назовём это запоздалым благоразумием.

... счастлив цветок, расцветший там, где посадил его Господь.

— Какая-то странная боль. <...> — Так умирают от тоски по тому, чего не испытают никогда.

Узревший истину не знает покоя.

— Иногда я спрашиваю себя: чего мы все ждём? Молчание. — Что будет слишком поздно, мадам.

... судьба — это не цепь, а полёт.

... ведь жизнь складывается не так, как мы думаем. Она идёт своей дорогой. Ты — своей. И дороги эти разные.

Волшебное чувство. Когда судьба, наконец, раскрывается и стелется впереди ровной дорожкой, и путь и назначение ясны.

Человек молится, чтобы не быть одному.

Люди никогда не бывают настолько далеки, чтобы не найти друг друга...

Он ощутил пьянящий восторг, словно только что выбросился из окна.