Алессандро Барикко

Понимаете, я хочу жить, я готова на всё, лишь бы жить, мне нужна вся жизнь без остатка, пусть она сведёт меня с ума, пусть, ради жизни я готова сойти с ума, главное жить, даже если мне будет очень-очень больно — я всё равно хочу жить.

... есть три сорта людей: те, кто живёт у моря; те, кого тянет в море; и те, кто из моря возвращается.

Мы играли рэгтайм, потому что это музыка, под которую танцует Бог, когда его никто не видит.

... судовой врач, доктор Клаузерманшпицвегенсдофентаг, если вам нужно будет его срочно вызвать, считайте, вам не повезло...

Он действительно был величайшим. Мы играли музыку, он – что-то другое. Он играл…

Рэгтайм. Но казалось, это было нечто, доселе не слышанное. Он не играл — он скользил по клавишам. Это было подобно тому, как шелковое белье скользит по женскому телу, и оно танцевало под его пальцами. В этой музыке были все бордели Америки — но бордели шикарные, где даже гардеробщицы — и те красавицы.

— Видите ли. Бог — он повсюду. — Море тоже, падре. Море тоже.

Просто удивительно, насколько это бесполезно, — играть на трубе, когда вокруг бушует война.

В глазах людей видно то, что они увидят, а не то, что они видели.

Море зовёт... Ты поймёшь это, море и есть ничто иное как постоянный зов. Он ни смолкает ни на миг, он заполняет тебя, он повсюду, ему нужна ты. можно ничего не замечать — бесполезно. море по-прежнему будет звать тебя. да, это и другие моря, которых ты никогда не увидишь, они будут поджидать тебя в шаге от твоей жизни. Их неустанный зов ты будешь слышать везде, и в этом чистилище из песка и во всяком раю и во всяком аду. Не важно как, не важно где — море всегда будет ждать тебя.

Как было бы славно, если на каждого из нас приходилось бы по реке, ведущей к собственному морю.

Угадай полет твоей стрелы, если хочешь узнать, что ждет тебя впереди...

Нужно иметь много веры в окружающий мир, чтобы обзаводиться детьми.

Меня всегда поражала эта история с картинами. Они висят себе годами, а потом, без всякой причины, без причины, повторяю, хлоп, и они летят на пол. Они висят себе на гвозде, никто к ним не прикасается, но вдруг, в какой-то момент — хлоп, и они падают как камни. В полной тишине, полной неподвижности, ни одна муха не пролетает, а они хлоп. Без всякой причины. Почему именно в этот момент? Неизвестно. Хлоп. Что такое происходит с гвоздём, когда он решает, что не может больше? Неужели и у него, бедняги, есть душа? Неужели он принимает решения? Они долго это обсуждали с картиной, они не решались на это, они говорили об этом все вечера напролёт, и так — в течение многих лет, потом определились с датой, с часом, минутой, секундой, и вот, пожалуйста — хлоп. Или они знали обо всём заранее, с самого начала, эти двое, все уже запланировали, — смотри, я ослаблю верёвку через семь лет, и у меня это получится, хорошо, тогда договорились на 13 мая, хорошо, около шести, давай без четверти шесть, о'кей, ну тогда спокойной ночи, — спокойной. Через семь лет, 13 мая, без четверти шесть: хлоп. Ничего не понятно. Это из тех вещей, о которых лучше не думать, иначе сойдёшь с ума. Когда падает картина. Когда ты просыпаешься однажды утром и понимаешь, что больше не любишь её. Когда открываешь газету и читаешь, что началась война. Когда видишь поезд и думаешь: я должен уехать отсюда. Когда смотришься в зеркало и понимаешь, что состарился...

И я беру этот мрак и вкладываю его в Твои ладони. И прошу Тебя, Милостивый Боже, подержать его у Себя — всего часок, подержать на ладонях — всего-навсего, чтобы выветрилась чернота, выветрилось зло, от которого в голове так темно, а на душе так черно. Ты не мог бы? Ты не мог бы просто нагнуться, взглянуть на него — улыбнуться, раскрыть и выхватить спрятанный свет, а потом — отпустить, я его уже как-нибудь сам отыщу. Для Тебя это сущий пустяк, для меня это так много Слышишь, Милостивый Боже?

Жизнь не так велика, чтобы вместить все, что способна выдумать страсть.

Весь мир давит на тебя, а ты не знаешь, где он кончается. И вам не бывает страшно, что вас разорвёт от одной мысли о том, как он огромен?

...в темноте не может быть ничего настоящего.

Когда человек рассказывает тебе с абсолютной точностью, какой запах стоит на улице Бертам сразу же после дождя, нельзя утверждать, что он сумасшедший, лишь по той идиотской причине, что на улице Бертам он никогда не был. В чьих-то глазах, в чьих-то словах он по-настоящему вдыхал этот воздух. На свой лад, но по-настоящему.

Я уходил в мечты, воспоминания... Это все, что тебе остается делать временами, чтобы спастись. Иного способа нет. Трюк бедняков. Но срабатывает всегда.

Ты жив по настоящему до тех пор, пока у тебя есть в запасе хорошая история и кто-то, кому можно ее рассказать.

Однако, любой человек, привыкший жить в мундире, в конце концов, и мыслит тоже в мундире.

Он умел слушать. И умел читать. Не книги — они все хороши. Он умел читать людей. Следы, которые на них оставляли места, звуки, родная земля, жизненные происшествия.

Море завораживает, море убивает, волнует, пугает, а ещё смешит, иногда исчезает, при случае рядится озером или громоздит бури, пожирает корабли, дарует богатствами не дает ответов; оно и мудрое, и нежное, и сильное, и непредсказуемое. Но главное — море зовёт.

«Один день — три осени» — китайский фразеологизм, означающий то чувство, когда ты настолько скучаешь по человеку, что один день тянется, как три года.