Джером Дэвид Сэлинджер

Я им сказал, что отыщу их в Сиэтле, если туда попаду. Но вряд ли! То есть вряд ли я их стану искать.

Знание должно вести к мудрости, а иначе это просто возмутительная трата времени, и всё!

Ни у одного человека, проявляющего своё «я», нет времени ни на какие чёртовы хобби.

Она взглянула на меня, когда дети в фильме принесли матери котенка. М. восхищалась котенком, хотела, чтобы я тоже восхищался им. Даже в темноте я чувствовал ее обычную отчужденность, это всегда так, когда я не могу беспрекословно восхищаться тем же, чем она.

Считалось, что для Пэнси этот матч важней всего на свете. Матч был финальный, и, если бы наша школа проиграла, нам всем полагалось чуть ли не перевешаться с горя.

Он сказал, что мужчина должен быть способен на все: и если он лежит у подножия холма с перерезанной глоткой, медленно истекая кровью, и мимо пройдет красивая девушка или старуха с прекрасным кувшином, который покоится в совершенном равновесии у нее на голове, он должен найти в себе силы приподняться на локте и следить за кувшином, покуда тот не скроется, целый и невредимый за вершиной холма.

... ты говоришь, твоя планета — Сатурн, но это всего лишь Марс.

— Что ты делаешь? — Не видишь — книгу читаю. — Хорошая? — Да, особенно эта фраза, которую я всё время читаю.

Это самое лучшее в каруселях — музыка всегда одна и та же.

Человек не должен брать на себя то, что полагается Богу.

Я заметил, что те, которые плачут в кино, – самые гады.

— Я так понимаю, сами вы не подвержены эмоциям? — Если и подвержен, то, во всяком случае, не помню, чтобы давал им выход. Не вижу, какая от них польза.

— Фу-у, откуда столько солнца? — А я, брат, всегда ношу солнце с собой.

Сигары — это балласт, радость моя. Просто балласт. Если бы он не держался за сигару, он бы оторвался от земли.

Все вы, школьные ничтожества, одним миром мазаны. Жесткие, как гвозди. Это, брат, не простые черные моллинезии. Это родные существа.

По-моему, если тебе не нравится девушка, так нечего с ней валять дурака, а если она тебе нравится, так нравится и ее лицо, а тогда не станешь безобразничать и плевать в нее чем попало.

Я вовсе не считаю, что непременно надо искать уважительный повод для того, чтобы процитировать своего любимого автора, но, честное слово, это всегда приятно.

Я ненавижу актеров. Они ведут себя на сцене совершенно не похоже на людей.

— Четыре Великих Обета, — сказал он и даже зажмурился от злости. — Пусть живые существа неисчислимы — я клянусь спасать их; пусть страсти необоримы — я клянусь погасить их; пусть Дхармы неисчерпаемы — я клянусь овладеть ими; пусть истина Будды непостижима — я клянусь постигнуть ее. Ну как, ребята? Я говорил, что справлюсь. А ну-ка, тренер, выпускай меня на поле.

В Нью-Йорке за деньги все можно, это я знаю.

Мне дарят подарки, а меня от этого только тоска берёт.

Все матери немножко помешанные.

В том-то и беда с вами, кретинами. Вы и поговорить по-человечески не можете. Кретина за столь миль видно: он даже поговорить не умеет.

Вы понимаете, о чем я? Живет себе такой человек вроде старого Спенсера, из него уже песок сыплется, а он все еще приходит в восторг от какого-то одеяла.

Но вы бы слышали, что вытворяла толпа, когда он кончил. Вас бы, наверно, стошнило. С ума посходили. Совершенно как те идиоты, которые гогочут, как гиены, в самых несмешных местах. Клянусь богом, если б я играл на рояле или на сцене и нравился этим болванам, я бы считал это личным оскорблением. На черта мне их аплодисменты? Они всегда не тому хлопают, чему надо. Если бы я был пианистом, я бы заперся в кладовке и там играл.