Джон Бойн

До чего здорово обладать властью, до чего приятно иметь право брать что хочешь, когда хочешь и у кого хочешь и не быть тем, кто вечно всего лишается.

Может лучше самому всех обижать, вместо того, чтобы тебя обижали? Тогда уж точно не пострадаешь.

Ты все слышал. Ты все видел. Ты все знал. И тебе очень хорошо известно, в чем виноват ты лично. На твоей совести смерть других людей. Но ты еще молодой, тебе всего шестнадцать, впереди много лет, чтобы как следует осознать, в чем ты участвовал. Только никогда не говори «я не знал». Вот это уж точно будет преступление хуже некуда.

— Ты что, не понимаешь, какая это для тебя честь? Не понимаешь, какой я здесь важный человек? — Прекрасно понимаю, — ответила Катарина. — Ты — маленький мальчик в кожаных шортах, который ходит в магазин за перьями для авторучки Фюрера. Возможно ли это недооценивать?

Он погубил людей, любивших его, и, пусть не своими руками, убил тех, от кого не видел ничего кроме добра; он пожертвовал даже собственным именем и теперь готов потратить, наверное, всю жизнь, пытаясь снова заслужить право его носить.

Неужто это и правда настолько просто — совратить невинную душу?

— Помнишь, как мы были детьми? — Помню, – сказал я. — А нельзя нам опять стать детьми? Я покачал головой и улыбнулся. — Вряд ли, слишком много всего произошло.

Писать книгу не так-то просто, здесь необходимо время и терпение, и даже минутная помеха способна сбить с мысли, тогда насмарку всё, что было плодом долгих размышлений.

А ты знаешь, зачем люди носят форму, а, Пьеро? <...> Затем, что человеку в форме кажется, будто ему все дозволено. <...> И что он волен поступать с людьми так, как никогда не посмел бы в обычной одежде. Лычки, шинели, высокие сапоги – все это дает право проявлять жестокость без всякого зазрения совести.

Не думаю, что слово «хороший» можно понимать по-разному. Ты либо хороший, либо нет.

Я всяких задир страх до чего ненавижу. Они просто-напросто трусы.

Ужас заключался в том, что его терзали угрызения совести, а каяться было не перед кем.

Помни: предательство никогда не остается безнаказанным.

Но ведь Германия — величайшая в мире держава,  — припомнил Бруно беседы отца с дедушкой.  — Мы лучше всех…  — Ещё не успев закончить фразу, Бруно почувствовал, что в его словах что-то не так.

Странно, но стоит откусить от пирога разочек, как незаметно для себя откусываешь снова, а потом опять и опять, и очень скоро от пирога остаются жалкие крохи.

Одно дело, когда мама с папой учат тебя уму-разуму — им положено, такая уж у родителей работа, — и совсем другое, когда посторонний человек принимается тебя воспитывать.

... когда уже не спишь, не так-то просто с точностью определить, что тебя разбудило.

... пусть каждый думает что хочет, а другой уважает его точку зрения.

Папам полагается строгость. И неважно, кто они, зеленщики, учителя, повара или коменданты.

Иногда жизненные обстоятельства не оставляют нам выбора, вынуждая делать то, что нам, возможно, не по душе.

У этой девочки талант утаивать свои чувства. Не уверен, что это здоровое свойство натуры.

Мы все в одной лодке, и эта лодка течет.

Некоторые люди, когда им грустно, не любят расспросов; иногда они сами все выкладывают, а бывает, молчат месяцами.

Неужели это слишком много — требовать, чтобы при твоей жизни транспорт работал нормально?!

... И мы забываем, что нас чуть не убили сегодня, в предчувствии, что нас убьют завтра.