Джон Стейнбек

... Карфаген вёл свои войны руками наёмных солдат, а мы, американцы, призываем наёмников на тяжёлую и чёрную работу. Надеюсь, не настанет такой день, когда нас возьмут в полон народы, не настолько спесивые, или обленившиеся, или изнеженные, чтобы склоняться к земле и подбирать с неё то, что мы едим.

... Солнце уже взошло и мир сверкал, будто переделанный заново. Миров бывает столько же, сколько обликов у дня, и как у опала сегодня совсем другой цвет и другой огонёк, чем вчера, ибо день дню рознь, так меняюсь и я.

Да, населять тьму всякими ужасами — это мы умеем! Мы — такие просвещённые, уверенные в себе и признающие только то, что можно измерить и взвесить.

Принято думать, неизвестно почему, будто охота как-то связана с проявлением мужского начала в человеке. Я знаю, что у нас есть довольно много хороших, опытных охотников, понимающих свое дело, но кроме них — и таких большинство, — на охоту ездят тучные джентльмены, пропитанные виски и вооруженные огнестрельным оружием большой убойной силы. Они стреляют по всему, что движется или вот-вот двинется, и их успехи в убиении друг друга служат прекрасной гарантией против перенаселенности нашей страны. Если бы несчастные случаи ограничивались попаданиями в себе подобных, это еще было бы полбеды, но истреблению подвергаются коровы, свиньи, фермеры, собаки, дорожные указатели, и поэтому осень становится опасным временем года для путешественников.

Странное дело: иной человек войдёт и всю комнату заполнит своей бодростью, своим хорошим настроением. А другие... выпускают из вас, как воздух, и жизнелюбие и энергию и способны высосать до дна любое удовольствие без всякой радости для себя. Воздух сереет вокруг таких людей.

Немножко любви — это как немножко вина. Но от их избытка человек может заболеть.

Ночь была холодна и надменна, ее теплая жизнь исчезла без следа, и она горько и грозно напоминала человеку, что он одинок в мире и одинок среди себе подобных и что нигде его не ждет утешение.

Нет, пока человек умирает, его могут любить, ненавидеть, оплакивать, но стоит ему умереть, и он превращается в главное украшение официального общественного празднества, исполненного всяческих сложных формальностей.

Выложить все сразу — значит безнадежно испортить рассказ. Его прелесть слагается из недосказанного, когда слушатель должен восполнять пробелы, исходя из собственного опыта.

Когда человек беден, он думает: «Будь у меня деньги, я поделился бы с моими бедными друзьями». Но стоит ему получить эти деньги, как великодушие и щедрость покидают его.

Вот тогда Док и придумал наказание для банка, если он в чем-нибудь перед вами провинится. «Снимите в банке сейф для хранения ценностей, — сказал он, — поместите туда свежую семгу, а сами уезжайте куда-нибудь на полгода».

Не бывает так, чтобы денег хватало. Одно из двух: денег нет совсем или денег не хватает.

Мне всегда любопытно слушать, когда извлечение прибыли подают под филантропическим соусом.

Никогда я не решался брать всю великую ответственность. <...> Вот в этом разница между величием и заурядностью. <...> И человеку заурядному приятно знать, что ничего, пожалуй, нет на свете сиротливей величия.

Я дам вам выпить — высокий холодный бокал из рук высокой горячей женщины.

Иной раз в жизни так бывает, что своё нездоровье надо про себя держать.

Пусть мужчины народ хлипких качеств, но всё же приятный.

Увы, раньше клубника была слаще, и женщины уже не обнимают так, что не вырвешься!

Ведь что у тебя есть, тем и хвастаешься. И, может быть, чем меньше у тебя чего-нибудь, тем больше желание похвастаться.

Бережливость — это статья дохода.

Никакой дар не завоюет тебе уважения, если ты отнял у другого самоуважение.

Пятница, она уже не работница, но еще и не отпускница, — одним словом, ожидательница.

У человеческого существа есть множество лекарств от душевной боли и от кручины, среди них ярость — не самое последнее.

Когда нам приходится очень плохо, для утешения хочется найти другого человека, которому еще хуже. Так уж, видно, мы устроены: стоит убедиться, что чужая беда злее нашей, настроение повышается.

Астрологией она занялась оттого, что поняла: люди не станут следовать дельному совету мудрого друга, зато с готовностью послушаются далеких звезд, — даром что ученые утверждают, будто звездам нет до смертных никакого дела.