Эрнест Хемингуэй

Я не желаю, чтобы в моей ноге копался какой-то капитан. Если бы он чего-нибудь стоил, он был бы майор. Я знаю что такое капитан, доктор.

Жизнь бывает почти пройдена, прежде чем мы поймем, что это такое.

Задача писателя неизменна. Сам он меняется, но задача его остается та же. Она всегда в том, чтобы писать правдиво и, поняв, в чем правда, выразить ее так, чтобы она вошла в сознание читателя частью его собственного опыта.

Не дано слышать пулю, которая вас убьет: если вы ее услышали, значит она пролетела мимо.

Землю нельзя обратить в рабство. Ибо земля пребудет вовеки. Она переживет всех тиранов.

Как земля никогда не умрет, так и тот, кто был однажды свободен, никогда не вернется к рабству.

… и ощущал смертное одиночество, какое наступает вечером впустую прожитого дня.

Все поколения в какой-то степени потерянные, так было и так будет.

Приятно было пить медленно, и смаковать вино, и пить в одиночестве. Бутылка вина — хорошая компания.

Женщины все одинаковы. Как только почуют флягу с вином или кружку пива, то уж ты, значит, пропащий человек.

Я никогда не подшучиваю над людьми. Шутить над людьми — значит наживать себе врагов.

— Это забавно, — сказал я. — Это очень забавно. И быть влюбленным тоже страшно забавно. — Ты думаешь? — Глаза ее снова стали плоскими. — То есть не в том смысле забавно. Это до некоторой степени приятное чувство. — Нет, — сказала она. — По-моему, это сущий ад. — Хорошо быть вместе. — Нет. По-моему, ничего хорошего. — Разве ты не хочешь меня видеть? — Я не могу тебя не видеть.

Сынки Муссолини летают на самолетах, не рискуя быть сбитыми, потому что у противника самолетов нет. Но сыновья всех бедняков Италии служат в пехоте — во всем мире сыновья бедняков всегда служат в пехоте. Лично я желаю пехотинцам удачи; но еще я желаю им понять, кто их враг — и почему.

Диктатура удерживается только силой, вот почему никакой диктатор, реальный или потенциальный, не может допустить хотя бы временного ослабления своей популярности — это немедленно заставило бы его применить силу, чтобы не лишиться власти. Удачливый диктатор пускает в ход дубинки и совершает триумфальное шествие по страницам газет. Неудачливый диктатор начинает всего бояться, расстреливает слишком много своих же людей, и как только армия или полиция перестанут его поддерживать, ему конец.

Долго любить войну могут только спекулянты, генералы, штабные и проститутки. Им в военное время жилось как никогда, и нажиться они тоже сумели как никогда.

Ты мертв, брат мой! Но кто бросил тебя в ураганный период на островах, где тысяча людей до тебя погибла от урагана, строя дорогу, смытую теперь водой? Кто бросил тебя там? И как теперь карается человекоубийство?

И вот вы идете вдоль канавы, там, где ещё сохранилась канава, и вода теперь спокойная, прозрачная и синяя, и всё почти так, как зимой, когда приезжают миллионеры, только тогда не бывает мух, москитов и запаха мёртвых, которые всегда пахнут одинаково, в какую страну ни приедешь, — и вот теперь они пахнут так же на вашей родине. Или это только мёртвые солдаты пахнут все одинаково, какой бы национальности они ни были и кто бы ни послал их на смерть?

Если уж начал роман, то сомневаться в том, что завтра работа пойдет, — такая же трусость, как уклонение от какого-нибудь неизбежного поступка. Надо продолжать. И тревожиться бессмысленно. Чтобы написать роман, надо понять это. Самое трудное в романе — это его кончить.

Она была так добра ко мне, а она не создана быть доброй. Доброй вот так — каждый день и скучно доброй.

Такие вот, думал он, самые черствые на свете; самые черствые, самые жестокие, самые хищные и самые обольстительные; они такие черствые, что их мужчины стали слишком мягкими или просто неврастениками. Или они нарочно выбирают таких мужчин, с которыми могут сладить? Но откуда им знать, ведь они выходят замуж рано, думал он.

Страха больше нет, точно его вырезали. Вместо него есть что-то новое. Самое важное в мужчине. То, что делает его мужчиной. И женщины это чувствуют.

Что касается другого, о чем отец не мог судить здраво, то в этом случае все что нужно дается самой природой, и каждый выучивается всему, что следует знать, без наставников, и тут все равно, где бы ты ни жил.

Революция, — подумал мистер Фрэзер, — не опиум. Революция — катарсис, экстаз, который можно продлить только ценой тирании. Опиум нужен до и после.

— Не говорите глупостей. Образование — опиум для народа. Вы должны это знать. Вы сами учились. — Вы не верите в образование? — Нет, — сказал мистер Фрэзер. — В знание — да. — Я не понимаю вас. — Я и сам часто и с удовольствием не понимаю себя.

Ни одному игроку не везет с женщинами. Он слишком занят. Он работает ночами. Когда же ему бывать с женщиной? Ни один мужчина, который работает ночью, не может удержать женщину, если она чего-нибудь стоит.