Харуки Мураками

Из тела моего что-то выпало, ничто не стало взамен, осталась на его месте одна лишь пустота. Из-за этого тело было неестественно легким, звуки лишь пропадали в пустоте.

... Когда меня используют в своих целях, я делаюсь неэффективным.

Объяснять что-либо в этой жизни вообще очень трудно... Не важно, на каком языке... Особенно если объясняешь не другим, а самому себе. Очень важно не перестараться, иначе где-нибудь обязательно вылезет ложь.

Загробный мир, загробная жизнь... О таких вещах я решил не думать... Сколько тут ни думай, правды всё равно не узнаешь, а если и узнаешь — не проверишь никак. Только время зря потратишь.

Но как бы там ни было, прошлого не вернуть. Распакованные товары обмену не подлежат. Остается жить с тем, что есть.

Именно ревность... — самая безысходная тюрьма на свете. Ибо в эту тюрьму узник заключает себя сам. Никто не загоняет его туда. Он сам входит в свою камеру-одиночку, сам запирается, а ключ выкидывает через прутья решетки.

Как ни раскрывай перед кем-либо душу, всегда останется такое, о чем вслух говорить нельзя.

В любой даже самой размеренной жизни когда-нибудь наступает кризис.

В большинстве случаев талантливые люди быстро истачивают свои судьбы и принимают смерть молодыми, расплачиваясь таким образом за свой талант.

У любой вещи или явления есть свои рамки. Точно так же они есть у мысли. Самих рамок бояться не стоит. Как не стоит и бояться разрушать их. Разрушение рамок — первичное условие для свободы. Уважение к рамкам — но и ненависть к ним же. А что при этом нужно для жизни — это уже вторично.

То, что уже возникло, продолжает существовать вне моей воли. Это как воспоминания. Знаете же, какие они бывают — нипочем не забудешь, особенно если хочешь забыть.

...мой Китай — Китай лишь для меня самого. Или я сам. То же — с моим Нью-Йорком, Петербургом, Землей, Вселенной.

Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда.

Может быть, у нас нет иного выбора, кроме как принять эту жизнь такой, какая она есть, не понимая толком, что же происходит. Принять, как мы принимаем налоги, приливы и отливы, смерть Джона Леннона и ошибки судей на чемпионате мира.

Я представил, как на одной полке стоит моя собственная голова — без кожи, мяса и мозгов, а старик постукивает по ней стальными щипчиками для камина. Странное ощущение. Интересно, что он прочитал бы в звуке моего черепа? Мои воспоминания? Или то, чего и в памяти нет?

Мы сидим вдвоем на ступеньке, и я чувствую тепло ее тела. Странно, думаю я. Обычно люди считают, будто тепло человека — это он сам. Хотя на самом деле тут нет ни малейшей связи.

Хочу, чтобы ты меня непременно помнил. Сможешь помнить всегда-всегда, что я существовала и вот так с тобой рядом была?

Бывает, и живой человек становится призраком.

Улыбка у него была замечательная, будто он долго бродил по дремучему лесу и вдруг вышел на ярко освещенную поляну.

Человек не может жить, не обретя самого себя. Это как почва под ногами. Нет ее — и ничего не построишь.

На судьбу человеческую оглядываются потом, заранее знать ее нельзя.

Вот ты говоришь: все запуталось и переплелось, не могу, мол, разобраться. А не оттого это, что ты пытаешься решать свои дела с самого верха? Собрался что-то важное сделать — начинай лучше с какой-нибудь ерунды. С пустяка, который каждому виден и понятен. И обязательно потопчись как следует вокруг него.

У реальности как бы несколько слоев. <...> Все зависит от того, в какой реальности ты и в какой — я.

— Скажите, доктор, вы боитесь смерти? — Наверное, это зависит от того, как умирать.

Надо иногда давать чувствам выход. В противном случае они застаиваются. Вот вы высказались, и, верно, чувствуете себя лучше?