Харуки Мураками | 1352 цитаты

Во всем, в чем, как нам кажется, мы довольно здорово разбираемся, спрятано еще ровно столько же, в чем мы абсолютно не разбираемся.

Я всегда испытываю легкое замешательство, когда приходится говорить о себе. Сбивает с толку классический парадокс самой постановки вопроса — «Что есть я?». Когда я рассказываю о себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа. То есть я выбираю: о чем говорить, о чем нет, даю себе определения, и получается нечто, обструганное со всех сторон. Вот и спрашивается, сколько в таком «я» остается объективной правды от меня настоящего?

Я люблю этого человека. Точно. <…> И любовь меня куда-то уносит. Но вытащить себя из этого мощного потока невозможно. Ни единого шанса. Кто знает, вдруг несет меня в совершенно особый, неизведанный мир. А может, это – опасное место. И там уже притаилось нечто (некто?…), и оно глубоко, смертельно ранит меня. Наверное, я потеряю все, что имею. Но пути назад уже нет. Остается лишь одно – довериться потоку. Пусть даже такой человек – «Я», сгорит в нем дотла, навсегда исчезнет, пусть.

Во сне вовсе не нужно отделять одно от другого. Совсем не нужно. Поскольку с самого начала там не существует ничего даже отдаленно похожего на разграничительные линии. Понятно, что во сне почти не происходит столкновений с предметами, а если даже они случаются, от них не больно. А вот реальность — иная. Реальность кусается.

Всё-таки наш мир – довольно странное место. В нем живут люди, у которых столько вещей, что уже ни в какой шкаф не влезают. А есть такие, как я, у которых носки надеты черт знает как – правый с левым вечно из разных пар.

И я думала, что свобода, оказывается, — это просто покой и умиротворение.

Встречаясь, мы говорили часами. О чем угодно. И никогда не уставали друг от друга — нам все было мало. Какие только мы темы ни обсуждали — книги, мир, природу, слова... В наших встречах-разговорах было столько тепла и духовной близости, сколько и не снилось иным любовникам.

Что это за взрослые, если они дальше не растут, не развиваются!

Учиться — значит становится умнее. А в школе все держится на зубрежке — надо запоминать всякую ерунду, вроде численности поголовья овец в Австралии. Тут сколько ни зубри, ума всё равно не наберешься.

— Ты когда-нибудь влюблялся? — Ага. — И лицо помнишь? Я попытался вспомнить лица трех своих девчонок. Удивительное дело — отчетливо не вспоминалось ни одно. — Нет, — сказал я. — Странно, правда? Интересно, почему? — Наверное, так удобнее.

— Все время у меня злой ветер над головой. — Ветер меняет направление. — Ты правда так думаешь? — Ну, он же должен его когда-нибудь менять!

Рассказывать про людей, которых больше нет, всегда трудно.

Огромные размеры иногда меняют суть вещей до неузнаваемости.

В мире есть вещи, которых нам все равно не изменить.

— ...в конце концов все умрут, — закинул я удочку. — Да это-то конечно. Все когда-нибудь умрут. Но до этого надо еще полсотни лет жить. А жить пятьдесят лет, думая — это, вообще говоря, гораздо утомительнее, чем жить пять тысяч лет, ни о чем не думая. Правильно?

В пиве что хорошо? Оно все в мочу уходит, без остатка. Как всухую выиграл у кого-нибудь.

— Живых читать никакого проку нет. — Почему? — Потому что мертвым почти все можно простить.

Между нашими попытками что-то осознать и действительным осознанием лежит глубокая пропасть. Сколь бы длинная линейка у нас ни была, эту глубину нам не промерить.

...честно все рассказать — чертовски трудно.

...становится жутко при мысли о том, что останется от меня, когда придется встретить смерть.

...написание текста — процесс радостный. Ему гораздо легче придать смысл, чем жизни со всеми ее тяготами.

...пока продолжаешь учиться чему-то новому, старение не так мучительно.

Наша жизнь — как карусель — мы всего лишь вращаемся в определенном месте с определенной скоростью. Наше вращение никуда не направлено. Ни выйти, ни пересесть.