Ирвин Уэлш

Меня забавляла мысль, что в каждой моей шалости вам мерещится некий знак.

Я подогнал вам целую планету, создал вас по своему образу и подобию, что же вам еще надо, недоумки?!

Впрочем, что вообще такое — удачно, неудачно? Жизнь коротка, смерть неизбежна, вот и всё, что можно сказать по поводу этого дерьма.

Я знаю, что утром мне будет тошно вспоминать об этом, но утро длится недолго. Нет такой пакости на душе, которую нельзя смыть парой прибауток и кружкой пива.

Мы, типа, никогда не сможем возлюбить этого, как его, ближнего, пока не сумеем любить, типа, братьев наших меньших, типа животных и все такое.

Я не хочу выбирать такую жизнь. И если этих мудаков что-то не устраивает, это их личные ёбаные проблемы. Я просто хочу продержаться до конца пути…

Никого не надо посылать на хрен прежде времени.

— Ребёнком ведь быть неплохо, — произносит Тианна не то с утвердительной, не то с вопросительной интонацией. — Конечно, нет. Если не заниматься взрослыми вещами.

Стоит ли тратить время на человека, с которым заведомо ничего не выйдет?

Леннокс был раздавлен. С виду циник, а душа — как фарш. Непробиваемый Леннокс с расщеплёнными нервами.

— Рэй, я не хочу всё время пить. Я... — Знаешь, я не для того сюда прилетел, чтоб культурные мероприятия посещать. — Конечно, единственное, что тебе хочется посещать — это бары. Ну и сидел бы в Эдинбурге! <...> — Я по крайней мере пытаюсь развлечься. — Вот, значит, как это называется. Внезапно, по её взгляду и тону, Леннокс понимает всю глубину своего одиночества. Он хочет сказать: «Я умираю, пожалуйста, спаси меня», а получается: — Что хочу, то и делаю, тем более в отпуске. А если ты против, иди на хрен.

Опыт научил тебя, что единственное несчастье, горшее, чем насильственная смерть близкого человека, — это пропажа близкого человека, пропажа без вести, с концами. Это пытка неопределённостью, когда сердце подпрыгивает на каждый стук в дверь, на каждый телефонный звонок. Несчастных выдаёт отчаяние в глазах, привычка в любой толпе поспешно и жадно прощупывать лица. Можно уговорить себя, что смерть близкого человека была неизбежна; много труднее подавить крик упорствующей души. Он жив, кричит душа; но вернётся ли он?

Я смотрю на этот дуэт и понимаю, что брать на себя ответственность за другого — дурно и неправильно, ибо рано или поздно сам попадаешь в зависимость от своего подопечного.

Неужели ни одна жопа в этой грёбаной дыре не слышала слова «ирония»?!

Про своего отца: Можно ли скучать по тому, чего никогда не было?

Самое страшное в этом то, что до самого последнего момента не сознаёшь, как близки становятся лютые враги. Так близки, что в конце концов понимаешь: ты за них в ответе. Истинный враг роднее жены, роднее ребёнка, роднее престарелых родителей. Истинный враг берёт над тобой контроль, начинает диктовать образ жизни; от него уже не отвяжешься.

Девушка, социальный работник, повернулась и презрительно посмотрела на нас. Я улыбнулся в ответ, но она отвернулась с чертовски злобным выражением на лице. Ни гроша бы не дал за такую социальную работу. Социальный работник, который не может быть социальным, это, черт возьми, вообще ни в какие ворота не лезет. Это как спасатель, который ни хрена не умеет плавать. На пушечный выстрел бы к такой работе не подпустил.

Я не могу во всём винить систему. Конкретных людей — да, но я не могу абстрагироваться до такой степени, чтобы вымещать свой гнев на системе в целом.

Иногда друзья — самые последние люди, которым можно доверять.

Всегда лучше бросать человека, когда он говорит, что хочет снова тебя увидеть, потому что ты знаешь: неизбежно наступит время, когда вы расстанетесь потому, что он больше не хочет тебя видеть. Так что первое намного приятнее.

Безумие — лучший путь к истинной, скрытой от глаз реальности.

Если адвокаты и полицейские получают у меня разъяснения, то неужели мои самые близкие друзья, с которыми я постоянно общаюсь, не заслужили, чтобы я хотя бы попытался им это объяснить?

Чувствам надо доверять. Нужно делать то, что они подсказывают. Кем бы ты ни был, приверженцем какой-то идеологии или сенсуалистом, ты следуешь стимулам, считая их указателями в землю обетованную. Ничего подобного. Они всего лишь рифы на твоем пути, камни, о которые ты обдираешь бока. И минуя одни, ты всегда видишь на горизонте другие. Но смотреть в лицо правде выше твоих сил, а потому ты заставляешь себя верить во всю ту чушь, которую несут люди, в которых ты инстинктивно чувствуешь лжецов, и повторяешь их ложь себе и другим, надеясь, что при частом и, по мере возможности, искреннем повторении ты и сам достигнешь того богоподобного статуса, которым наделяешь тех, кто еще чаще и с еще большим пылом произносит эту ложь.

Когда мне частенько бывает хреново, для меня это всегда сигнал, что пора двигаться дальше. Люди годами пытаются понять, почему им хреново, приспособиться к этому. Я же просто выдвигаюсь далее. И — проходит. По кухонной философии, убегая, ты не решаешь проблем, нужно научится переживать это состояние — когда тебе хреново. Я так не считаю. Жизнь — процесс скорее динамический, нежели статический, и, перестав меняться ты погибаешь. Так что я не бегу, я двигаюсь дальше.

Будь честен перед собой.