Ирвин Уэлш

Побольше хорошего секса и поменьше работы.

Всю жизнь ты была для меня как мираж, а теперь ты настоящая.

Если бы не было вот таких неприятелей, их пришлось бы придумать, чтобы добавить в жизнь чуточку драматизма, чуточку стройности, чуточку смысла.

Большинство проблем в жизни возникает тогда, когда мы теряем невинность.

Вот, наше поколение, поколение панков и уродов, — мы не только цвели и пахли, у нас даже хватило мужества разочаровываться в этой жизни.

Кстати, я не говорил тебе, что я ВИЧ-инфицированный? Видишь ли, это сейчас очень модно. В наше время иммунная система просто обязана быть нарушенной.

И вот появляется какая-то девятнадцатилетняя студентка последнего курса, заслуживающая в лучшем случае нижайшую вторую степень отличия, и думает, что ее точка зрения заслуживает внимания, что она важна, потому что у нее смазливое личико и богом данная задница.

В 20 лет ты ещё можешь чего-то добиться одними пылкими взглядами, в 30 — своей интересной личностью, но в 40 тебе нужны деньги и слава.

Когда люди вот так открываются перед тобой, становится ясно, что мы, в сущности, одинаковы, и все, что у нас есть, — это мы сами.

Я думаю о том, что, когда ломаешь, уничтожаешь что-то, когда обходишься с чем-то по-звериному жестоко, оно, это что-то, выглядит изуродованным, обезображенным, немного нереальным и нечеловеческим, и это облегчает твою задачу, позволяет глумиться, калечить, давить, пока ты не уничтожаешь это что-то совершенно, доказывая тем самым, что уничтожение естественно для человеческого духа, что природа снабдила нас механизмами, дающими возможность разрушать и не ломаться при этом самим; она изобрела, придумала, как сделать, чтобы самые праведные, жаждя действий, совершали их, не страшась последствий; она изобрела способ низводить нас до состояния ниже человеческого, когда мы преступаем закон...

Ты был тем, кем ты был, и есть то, что ты есть. И нахуй все сожаления.

Сидя на кровати, она наблюдала, как он раздевается. Её лицо помрачнело, когда он снял с себя свои пурпурные боксёрские трусы. — Кого ты рассчитываешь удовлетворить этим? — сердито спросила она, бросив на него презрительный взгляд. — Себя.

Затем в комнату швырнули Дона, изломанного и избитого. Дон сел рядом со мной на скамейке, спрятав ладонями лицо. Сначала я заметил кровь на его руках, но потом увидел, что она течёт из его носа и довольно сильно распухшего рта. Он, очевидно, поскользнулся на чём-то и свалился с лестницы. Такое часто случается в полицейском участке в Стоуки с чёрными парнями.

Плевать на все — живешь только один раз.

— Брюс, — смеется Ширли, — ну почему все плохое, что случается с другими, доставляет тебе такое удовольствие? — Наверное, дело в моей вере в то, что количество единиц всего плохого, происходящего в мире в данный отрезок времени, строго определенно. Так что чем больше случается с другими, чем меньше вероятность того, что оно произойдет со мной.

Дети превращают нас в грешников, — думала она. — Не важно, делаешь ли ты аборт, рожаешь или вообще о них не думаешь. Вон, открой любую газету и увидишь, что привел их ***анутый мир, с которым не в силах ничего поделать.

Может, стоить взять её за руку? Но не бежит ли он впереди паровоза? Чёрт, он ведь только что как только её не ебал! Так почему бы не взять её за руку? Что творится с этим грёбаным миром, какими же извращенцами мы сделались, если взять за руку приглянувшуюся тебе девицу сложнее, чем поставить её на кушетке раком и хорошенько отодрать?

Одни и те же лица. Все время одни и те же лица. Как в том тупом фильме, где все собираются поглазеть на трагедию.

Нельзя из прошлого делать для себя священную корову.

Есть такой вот тип девушек — совершенно ущербный тип, — которые из кожи вон лезут, лишь бы угодить мужикам, но нифига у них не выходит. Её роль в театре жизни: лицо, с готовностью подставленное под кулак какого-нибудь ёбнутого урода.

Мужики, все они суки. Вот оно, это слово. Они называют нас суками, но это только проекция, потому что они знают, что это в точности то, что они собой представляют, это их природа: слюнявая, возбужденная, лишенная чувства собственного достоинства свора псов.

Я верю в классовую войну. Я верю в битву полов. Я верю в свой клан. Я верю в праведный, справедливый и интеллигентный рабочий класс против серой, безмозглой, бездушной буржуазии. Я верю в панк-рок. В молодежь. рок-н-рол. И еще я верю, что порядочность выше коммерции. В рэп и хип-хоп. И это есть мой манифест.

Как у большинства людей в этом мире, моя мерзостность она такая, типа пассивная, что-то вроде мерзостности по недомыслию, не из-за того, что я вообще ничего не делаю, потому что на самом деле мне на всех наплевать, что бы вмешиваться во что-то, ну, кроме разве тех людей, которых я хорошо знаю.

Ты поймал свою рыбку, вы с ней остались наедине, и к чему теперь эти условности...они только в напряг... Ты заводишь какой-то пустой разговор и съезжаешь на шуточки. И теперь самое трудное — это слушать, но это и самое важное. Это важно, потому что я вижу, что ей хочется притвориться, что во всем этом есть некий шик, что это больше, чем просто перепихон, больше, чем просто похоть. А на самом деле мне хочется ей сказать: «Заткнись, сука, и снимай быстро свое шмотье! Мы с тобой больше никогда не увидимся».

Ну да, с такими увлечениями долго не живут, но всё старичьё в городе выглядело жалкими человеческими огрызками — так какой смысл жить долго? Лучше меньше, да лучше.