Цитаты на тему «ВИЧ, СПИД»

— Ты не святой, и для тебя обычная постель может превратиться в невротическое расстройство. Для кого-то одержимостью может стать заражать других, для тебя — не заразить другого. Мне кажется, что началом твоего невроза стали кошмары, где люди хотели побить тебя камнями, ты писал мне. У тебя это сплелось воедино — ненависть к ним и страх совершить ответное зло. — Да? И как предлагает избавляться от невроза психология? По-моему, она говорит так: «Уничтожить комплекс вины можно только на практике. Боишься чего-то — иди и сделай то, что боишься». Боишься тараканов — возьми и раздави с десяток. Боишься высоты — влезь на крышу небоскрёба. Мне что же, нужно заразить кого-то, чтобы перестать бояться это сделать? — Тебе нужно, не боясь, переспать с женщиной. Разговор принимал комедийный оттенок.

Жизнь у нас настолько говняная, что выйти из окна можно и без ВИЧ.

Я уверен, что СПИД — это результат того, что иммунная система нашей планеты пытается он нас избавиться. После двух мировых войн, холокоста и ужаса на Балканах планета просто должна от нас освободиться. Мы ужасные животные.

Если вы начнете кудахтать или вздыхать, или что хуже всего, доставать меня своим сочувствием — вы просто потратите зря время. Время, которое можно пустить на создание музыки, а это все, чем я хочу заниматься до конца жизни. У меня нет времени быть жертвой, мальчиком с плаката, поучительным примером, нет, я решаю, кто я такой. И я буду именно тем, кем я рожден быть. Я буду артистом, дающим людям все, чего они хотят.

Пожать ВИЧ-инфицированному руку – страшно, а переспать с первым встречным – норма современной жизни.

«Дорогая Синди... Мне недавно показали твою колонку и она мне очень понравилась. Мне особенно не с кем поговорить и я подумала... вот, говорю... У моего сына СПИД. Я никогда не одобряла его стиль жизни и он это знал. Теперь мне очень стыдно и я говорю знакомым, что у него рак. Я знаю, ты пишешь в основным о разбитых сердцах и любовных отношениях, но почему я не могу написать тебе? У меня осталось мало времени, чтобы найти ответ. Пожалуйста. Помоги мне. У меня осталось мало времени, чтобы найти ответ. Пожалуйста, помоги мне.» — Дело не в том, как умирает ваш сын, а в том, как он жил. Может, и ему не всё в вашей жизни нравилось, но уверен, он любит вас. Не сердитесь на себя за свой стыд, а сердитесь на людей, которые стыдят вас. Оставьте предубеждённость и обнимите своего сына. У вас ещё будет время на злость после того, как его не станет.

Разве не странно, что заболевание, которое внезапно появилось в 80-х, убивает только ниггеров, педиков и наркоманов? Какое охуенное совпадение, что эта болезнь ненавидит всех, кого ненавидят старые белые люди?

Как бы то ни было через полчаса, когда Эмерита допьет пепси и переговорит с консьержем Зозо, целая армия таксистов устремится в город. Этим вечером от Гикондо до Ньямирамбо и, конечно, в квартале шлюх с подходящим названием Содома выдумают, а потом и растрезвонят, что президент умирает от СПИДа. Назавтра слух дойдет уже до Бутаре, послезавтра до Рухенгери, президентской вотчины. Через несколько дней глава государства страшно разгневается, узнав, что он единственный, кто не подозревает, что умирает от СПИДа, и тогда полетят головы. Вот так слухи и убивают. И только потом их начинают проверять.

Единственные люди, которым помогает AZT, — это те, кто продаёт его.

— Куда бы я ни посмотрел, повсюду сталкиваюсь с неизбежным фактом того, что человек смертен. — Смерть и правда могут загрузить сильнее всего. — Я не только про Вика... Бен и Хантер. Знаешь, это страшно произнести, даже думать об этом не хочу, но они могут умереть так же, как он... и я буду тем, кто соберет их вещи и выключит свет... — То, что у них ВИЧ, ещё не значит, что они уйдут первыми. Чёрт, это можешь быть и ты: выйдешь на улицу, и тебя собьёт марседес компрессор, куда более стильный, чем автобус. — Спасибо. — ...пойдёшь на почту купить марку, и тебя пристрелит раздражённый почтовый служитель. Если ты не заметил, наши дни — они все раздражённые. — Просто... просто меня пугает мысль, что я останусь один. — Такими мы все приходим, такими мы все уходим. — Да, но до тех пор я предпочел бы иметь хотя бы иллюзию, что кто-нибудь будет рядом, пусть и временно... — Верь во что хочешь, но чем меньше у тебя будет того, за что ты держишься, тем легче с этим расстаться.

— Я думал, что я в безопасности, что я осторожен... — Секс не может быть осторожным. Если он у тебя осторожный, то ты все делаешь неправильно. Это всегда беспорядок. Это в человеческой природе. Это джин, которого не удержать в бутылке. Если ты думаешь, что совершил ошибку — двигайся дальше.

— Я бы не стал встречаться с ВИЧ-инфицированным. — Должна сказать, мне это странно слышать от одного из вас, ребята, учитывая, сколько парней вы трахаете. У кого-то из вас тоже могла быть положительная реакция. И причина того, что это не так, далеко не в том, что вы всегда осторожны. Дело в том, что вам везет. Вам охуенно везет. Так что не говорите мне, что вы не можете любить кого-то только потому, что ему не повезло так, как вам. Это ещё больший повод любить его, если вы спросите.

— Вы слышали, сочинские милиционеры никогда не болеют СПИДом! — Это почему? — Да не любит их никто!

Ааа, Америка! Ты подарила миру СПИД!

А больная СПИДом Марина В. из Иркутска, закинув невод в третий раз, поймала рыбу из золота, и загадала три желания про любовь. Теперь она и купчиха, и царица, и владычица морская на двухметровой глубине смоленского кладбища.

Больше всего я боюсь свихнуться. В прошлом месяце в газетах писали про исследователей из Бостона. Они убеждены: вирус СПИДа гнездится в мозгу. Постепенно он поражает мозг, клетку за клеткой, и человек сходит с ума. С тех пор я места себе не нахожу.

– Господи, – выдохнул третий участник занятий, – какая несправедливость! Столько лет меня как только не обзывали – и козлом, и пидором, и петухом, даже били. Меня считали выродком – мне ведь нравились не женщины, а мужчины. И вот когда я наконец-то могу открыто и гордо признаться, что я гей, появляется СПИД, и я опять выродок. К старому страху добавляется новый, и мне кажется, я вот-вот сломаюсь.

Мы всегда соблюдали крайнюю осторожность. Но однажды утром я проснулся, а он выложил свои машинки и иглы... и набрал полный шприц крови из вены... собирался всадить его в меня. Я просто посмотрел ему в глаза и сказал: «Люк, что ты делаешь?», а он ответил: «Я хочу, чтобы ты любил меня вечно», – и заплакал.

Что бы ни помогло тебе пережить ночь – мультивитамины, сила воображения или медленный яд ацидодеоксимидина, – не подлежит осквернению ни критикой, ни насмешками.

И что же мне делать с оставшейся жизнью? Жить на шее у родителей, писать дневники, ходить на танцы, ловить кайф, ложиться под кого попало? Звучит неплохо. А что, если мне осталось, скажем, пять лет?

Спроси меня что угодно. Спроси, как я проблевался чуть не до желудочного сока, когда первый раз разрешил ему вставить мне. Спроси, как он вошел мне в рот и я чувствовал вкус смерти, расплескавшийся на языке, текущий вниз по гортани, проникающий во все ткани. Спроси меня про телефонные звонки, которые длились до рассвета, а клейкая от слез и пота трубка липла к уху. Спроси все, что хочешь. Пожалуйста, пап, спроси что угодно, кроме этого.