Михаил Шишкин | 105 цитат

Будучи одновременно творцом и тварью отечественной действительности, русский язык является формой существования, телом тоталитарного сознания. Быт всегда обходился без слов: мычанием, междометиями, цитатами из анекдотов и кинокомедий. Связные слова нужны власти и литературе. Русская литература — способ существования в России нетоталитарного сознания. Тоталитарное сознание с лихвой обслуживалось приказами и молитвами. Сверху — приказы, снизу — молитвы. Вторые, как правило, оригинальнее первых. Мат — живая молитва тюремной страны. Указ и матерщина — это отечественные инь и ян, дождь и поле, детородный орган и влагалище. Вербальное зачатие русской цивилизации. На протяжении жизни поколений тюремная действительность вырабатывала тюремное сознание. Его главный принцип: «сильнейший занимает лучшие нары». Это сознание выражалось в языке, который призван был обслуживать русскую жизнь, поддерживая её в состоянии постоянной, бесконечной гражданской войны. Когда все живут по законам лагеря, то задача языке — холодная война каждого с каждым. Если сильный обязательно должен побить слабого, задача языка — сделать это словесно. Унизить, оскорбить, отнять пайку. Язык как форма неуважения к личности. Русская реальность выработала язык оголтелой силы и унижения. Язык Кремля и лагерный сленг улицы имеют одну природу. В стране, живущей по неписаному внятному закону — место слабейшего у параши — наречие адекватно реальности. Слова насилуют. Опускают.

Вот так всю жизнь в постоянном страхе и живём — сначала боишься забеременеть, потом рожать, потом до гроба страх за дитя.

Гонококкам всё равно, какая власть на дворе.

...несчастья не потому случаются, что трескаются зеркала, а это зеркала трескаются потому, что должны случиться несчастья.

У мамы теперь на ночном столике все время лежит Аввакум. Она то и дело повторяет: «Время приспе страдания. Подобает вам неослабно страдати». Сегодня она сказала, что когда-то эти слова прочитала, и они запомнились, но не поняла. «А теперь всё стало так просто: наказание дается не за грехи вовсе, а за счастье. Все имеет свою цену: за счастье — горе, за любовь — роды, за рождение — смерть».

Если любовь была, ее ничто не может сделать небывшей. И умереть совершенно невозможно, если любишь.

Существовать — это что? Знать, что ты был? Доказывать себя воспоминаниями?

Утром, когда не хочется вставать и жить, — улыбнуться. И еще раз улыбнуться. И еще.

Если ты ничего больше не можешь дать людям, они уходят.

Столько зверства кругом, столько жестокости — и так радостно, что хотя бы в этих двух людях жива нежность.

В каждом сложном, необъяснимом есть что-то простое.

А мне ничего фарфорового не нужно. Нужно всё живое, здесь и сейчас. Ты, твое тепло, твой голос, твое тело, твой запах.

Я сказала себе, что к тебе не пойду. И побежала на следующий же день.

Вот есть порог боли. Человек теряет сознание, чтобы не умереть. А есть порог горя — вдруг перестаёт болеть. Ничего не чувствуешь. Вообще ничего.

Когда люди вместе — неважно, где их тела.

Нельзя откладывать счастье на будущее, нужно быть счастливым сейчас.

Не доходят только те письма, которых не пишут.

Перед тем как заснуть, Маша прижималась к Жене, чувствуя под губами его соленую от морской воды кожу, и думала о том, какое счастье им было дано в жизни найти друг друга в этом пойманном, засранном мире, где правят сперма и злоба.

— Как странно всё на этом свете. — Что вы хотите этим сказать? — Вот лет пятьдесят или сто назад какие прекрасные, умные, благородные люди жили на этой земле, как глубоко они умели чувствовать, как высоко умели страдать! Какая прекрасная была жизнь! А мы? А какой кошмар будет еще через пятьдесят или двести лет?

Юноша больше всего боялся заплакать. Все юноши дураки

Послушай, любимый мой, ты всё-всё когда-нибудь поймёшь. Есть вещи, которые и существуют только для того, чтобы быть понятыми потом.

Я смотрела на этого человека, у которого по нелепости так чудовищно погиб самый дорогой человек, как он азартно торгуется, хохочет, хлопает рыбачек по плечу, — и не понимала, что это? Очерствелость души? Сила жизни? Или сила жизни и есть очерствелость души?