Вера Камша

Если ты сохранил чью-то жизнь, то будешь защищать её до последнего, даже от своих. И тебя поймут, если это на самом деле свои...

Разве желают зла ракушки — кораблю, древоточцы — дубу, цепни — быку? Они просто заботятся о себе и своем потомстве, но в один прекрасный день корабль тонет, дуб падает, бык дохнет, и мы принимаемся искать ужасный заговор.

Мелкие души лучше всего помнят мелкие обиды.

Порой ярость придает сил, но чаще делает глупее, а значит уязвимей.

— После нашей последней встречи я опасался, что буду вам благодарен. — Вам свойственно бояться не того, чего следует.

У настоящего есть весьма неприятная привычка становиться прошлым.

Что бы ни случилось завтра, оно не должно отравить сегодня. Что бы ни случилось вчера, оно не должно задушить завтра. Мы существуем в настоящем, и нельзя его презирать. Радость сгорающего дня бесценна, как бесценна сама жизнь — не нужно её отравлять сомнениями и сожалениями.

Люди обожают кутать свои довольно-таки мелкие мыслишки в шелка и бархат. Их бесит, когда кто-то не только сам ходит голым, но и с них сдирает тряпки.

Мы то и дело отрываем от себя и хороним что-то важное, нас истинных остается все меньше и меньше, а мы забиваем себе головы всякой ерундой вроде той, что с годами мудреют.

Прошлое гибнет под копытами настоящего, но то, чего так и не случилось, умирает только вместе с нами.

Похоже, во всех мирах находятся дураки, полагающие, что если они перестанут есть, спать, любить и радоваться жизни, то угодят высшим силам.

Я — одинокий ворон в бездне света, Где каждый взмах крыла отмечен болью, Но если плата за спасенье — воля, То я спасенье отвергаю это. И я готов упрямо спорить с ветром, Вкусить всех мук и бед земной юдоли. Я не предам своей безумной доли, Я, одинокий ворон в бездне света. Не всем стоять в толпе у Светлых врат, Мне ближе тот, кто бережет Закат, Я не приемлю вашу блажь святую. Вы рветесь в рай, а я спускаюсь в ад. Для всех чужой, я не вернусь назад И вечности клинком отсалютую...

Он любит ее и всегда будет любить, но они не могут быть вместе. Они рождены под разными звездами, и она любит другого. Он запретил себе думать о ней, но завтра он уходит в бой и не может не вспоминать. Он смотрит на небо и думает о ней и о смерти, которая заберет и его жизнь, и его любовь.

– Он есть, Он вернется и накажет живущих Злом и творящих его и наградит ходящих в незлобии. — И более всех будет награжден морской огурец. – Морской огурец? – Его Преосвященство был явно озадачен. – Да, это такая штука, живет в южных морях, – Рокэ отхлебнул «Черной крови». – Она и впрямь похожа на пупырчатый огурец. Лежит себе на дне и растет. Растет и лежит, никого не трогает, ни на что не покушается. – Вы говорите о животном, лишенном души! – А вам не кажется, что требовать от людей с этой самой душой, чтобы они вели себя как животные, противно воле Создателя? Иначе бы он заселил все миры морскими огурцами и на этом успокоился.

Люди стареют, Робер, люди теряют тех, кого любят, иначе не бывает. Даже прекратись все несчастья и войны, мы будем хоронить родителей и жить дольше собак, лошадей, крысы этой твоей... Выходит, не любить их? А нам что прикажешь? Прятаться от мужчин? Не радоваться? Не рожать, потому что война, потому что вас могут убить... Могут, и что? Шарахаться от счастья, потому что оно кончается? Да стань оно бесконечным, оно б несчастьем было, а... овечьей жвачкой! И не смей убивать его раньше времени, оно не только твое.

Прежде чем заняться врагами, и впрямь придется привести в порядок союзников. В нынешнем виде они меня не устраивают.

Я не лаю и даже не кусаю. Я рву глотку.

Итак, начнем с ваших обязанностей. Их у вас нет и не будет. Меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник, которого у меня, к счастью, не имеется.

Сыновьям казнённых врагов труднее, чем их отцам.

— Я могу проститься с женой и сыном? — Маршал Алва умер, не увидев своего наследника. Своего вы тоже не увидите, — Франциск возвысил голос, — пусть бумагомараки запишут. Убийца никогда не получит того, чего лишился убитый.

Только почему Чужой показался ему весёлым? Да, он улыбается, дразня ровными белоснежными зубами, но глаза не смеются, совсем не смеются.

Кровь на юге стоит дешевле воды, не говоря уж о вине.

Безнадёжных положений не бывает. Есть безнадёжные дураки и есть утратившие надежду.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл за тобой? — Нет. Мои тропы не назовёшь счастливыми, и вам, людям, ими не пройти. — Чего же тебе нужно? — Ничего, — ворвавшийся в окно закатный ветер растрепал золотистые волосы. — Спроси свою совесть, чего нужно тебе, и постарайся не лгать. Хотя бы себе самому.

Свободен ты или раб, решать тебе и только тебе.