Коул

— Коул, пожалуйста, осторожнее танцуй с кинжалами, когда я кидаюсь огнём. — Он не причинит мне вреда. Это дружественный огонь. — Мне кажется, это означает не совсем то, что ты думаешь…

— Стало быть, Коул, ты дух... демон... нечто? — Да. А ты Железный Бык и боишься демонов. — Ну, скажем так, недолюбливаю. Но с тобой мы уживемся, если не будешь творить странного. — Не спится, простыня пропиталась потом, страшно позвать тамаззран. В темноте таятся тени. Если залезет в голову, как его потом вытащить? Все чешется, дрожь, слезы остывают на щеках. «Тама, я боюсь». — Ну вот, уже творишь странное. О том я и говорил.

— Вы с Крэмом говорите друг другу слова, которые должны ранить, но они не настоящие, Железный Бык. — Ага. Мы друг на друга желчь сливаем. У солдат такое сплошь и рядом. Ничего особенного это не значит. — Значит. Дружбу. И что вы солдаты. Крэму нравится, он этим гордится. — Да, кажется, понимаю... Хм, «он». — Это неправильно? — Нет, все правильно. Я как раз подумал, раз уж ты читаешь все прямо из головы... Хороший ты парень, малыш. Оставайся таким. — Доспехи правильные. Тело неправильное, но ему это больше не мешает. — Ты ему помог.

— Бармен смеется, подталкивает напиток. Кружка все время на виду, добавить яд никто не мог. Клинок на поясе, дубина под стойкой. Движется с умением, наемник или стражник. Надо учесть, если понадобится. — Ну да, целюсь в плечо, они в таких случаях привыкли броню подставлять. Но поскольку он теперь бармен, а не наемник, то он истекает кровью, отдергивает плечо, я ловлю руку и ломаю ему шею. — Зачем, Железный Бык? — Я этого не делал, малыш. Просто примерялся, как буду драться, если придется. — Ты про всех встречных думаешь, как бы их убил? — А ты нет?

— Дориан, ты сказал, тебя можно спрашивать. — Верно. Сказал. — Почему ты так злишься на отца? Он хочет помочь, ты это сам знаешь, но... — Не знаю, смогу ли тебе объяснить. — Ты любишь его, но злишься. То и то смешивается, живёт в животе и комкается в клубок. — Иногда... иногда одной любви мало, Коул.

— «Одной любви мало». Для чего мало? Ты не объяснил, Дориан. — А я уж надеялся, что с этим закончили. — Он среди зрителей, смотрит, как я сдаю экзамен. Так горд, что слёзы на глазах. Всё, чтобы он был счастлив, что угодно. Почему это стало неправдой? — Коул, это... неподходящая тема для беседы. Пожалуйста, не надо. — Я делаю тебе больно, Дориан. Слова свиваются, секут, саднят. Ты говорил, можно спрашивать. — Я помню. Просто ты спрашиваешь... про очень личное. — Но тебе больно. Я хочу помочь, но всё перепутано с любовью. Не могу распустить, не порвав. Ты слишком крепко его держишь. Даёшь себя ранить, думаешь, что боль — это ты. Зачем так? — Уймите его кто-нибудь, а? Выгоните обратно в Тень или хоть куда?

— Дориан, ты чувствуешь капли Тени вокруг, когда читаешь заклинания? Они скапливаются за Завесой, стягиваются силой, а потом срываются на солнечную сторону. — Значит, когда я бросаю сгусток огня, это просто Тень говорит «ку-ку»? — Нет, так она не говорит. — Если она вообще говорит что-то, кроме «сгори до костей, чтоб тебя», я и слушать не хочу.

— Ты беспокоилась за меня. — Я беспокоилась из-за тебя, демон. Ты поднаторел в убийствах. Если уж от тебя нельзя избавиться, предпочту, чтобы ты убивал врагов. — Нет. Ты переживала. Та часть тебя, которая не помнит, что я — это я. Ты заглушаешь её. Ты думаешь, забота — это слабость. Не волнуйся. Я никому не скажу.

— Ветер всегда куда-то летит. А что он делает, когда прилетает? — Наверное, надевает шляпу и болтает без конца.

— Они когда-нибудь молчат? — Парень, говорить нужно более конкретно. Кто молчит? — Люди в голове. Они ненастоящие, но говорят и думают. Иногда ты смотришь их глазами. — Если бы они замолкали, мне бы не приходилось столько писать.

— Но он умер в конце последней книги. Если вернётся, читатели запутаются. — Та-ак. Знаешь, копаться в личной жизни — это ещё ладно, но творческие задумки — дело интимное.

— Ну давай, парень, попробуй ещё раз, как мы учили. — Две пары бьют одну. Каре бьет две пары. Она прячет туза драконов в высокий сапог и предлагает бармену сыграть снова. Блондинчик смотрит на стол, ворчит, вечно ворчит... — Парень, соберись. Плохими воспоминаниями ты каре не побьешь.

— Выходит, Коул, ты можешь быть невидимым по желанию? А других людей можешь так спрятать? — Да. Но я устаю. И это не выходит, если они громкие. Или злые. Или яркие. — А предметы? Можешь сделать так, чтобы люди не замечали вещь? — Может быть. А что, например? — Ну я не знаю. Книгу, коробку... ящик... повозку с ящиками?

— Откуда вообще у духа может взяться плоть? — Не знаю. Как стражи становятся серыми?

— Сначала твои истории ненастоящие. Потом их читают, и они воплощаются. — Читателей главное зацепить — и они твои навеки. — Читатели читают, мечтают, чувствуют. Духи за Завесой сгущаются, получают очертания от чтения. — У меня есть поклонники в Тени? Ну и ну. Жаль, что нельзя с ними повидаться. — Ты пишешь, чтобы пронизать пелену? Собрать осколки песни? — Не уверен, что понимаю тебя, парень, но, может, и так.

Говоришь, что ненавидишь меня, а сама используешь меня как обезболивающее.

Киту нужна помощь, а не пуля или нож.

— Мило. Мы торчим здесь, пока маменькин сынок осуществляет жертвоприношение. Ты жалок, Финн! — Помолчи, Коул. У него есть мужество, какое тебе и не снилось. — Что бы ты о нас ни думала, убийство собственных детей это жестоко. — Я лишь сожалею, что не позволила вам умереть тысячу лет назад. — Хватит. Мне наскучила эта болтовня. Заканчивай, мам. Или я верну тебя в ад. — Тысячу лет мне приходилось наблюдать за вами. Чувствовать боль каждой жертвы. Страдать, пока вы проливали кровь. Даже ты, Элайджа, с твоими претензиями на благородство ничуть не лучше. Все вы — сущее проклятие, растянувшееся на многие столетия. Если вы пришли молить о пощаде — простите. Но вы пришли зря.