Равик

... кто ничего не ждёт, никогда не будет разочарован. Вот хорошее правило жизни. Тогда всё, что придёт потом, покажется вам приятной неожиданностью.

— Ты никогда ничего не боишься. — Я уже ничего не боюсь. Это не одно и то же.

Нет. Мы не умираем. Умирает время. Проклятое время. Оно умирает непрерывно. А мы живем. Мы неизменно живем. Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь — осень, а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, если мы любим друг друга, мы вечны и бессмертны, как биение сердца, или дождь, или ветер, — и это очень много. Мы выгадываем дни, любимая моя, и теряем годы! Но кому какое дело, кого это тревожит? Мгновение радости — вот жизнь! Лишь оно ближе всего к вечности. Твои глаза мерцают, звездная пыль струится сквозь бесконечность, боги дряхлеют, но твои губы юны. Между нами трепещет загадка — Ты и Я, Зов и Отклик, рожденные вечерними сумерками, восторгами всех, кто любил... Это как сон лозы, перебродивший в бурю золотого хмеля... Крики исступленной страсти... Они доносятся из самых стародавних времен...

— Вы не любите говорить о себе, не правда ли? — Я даже думать не люблю о себе.

Самый легкий характер у циников, самый невыносимый — у идеалистов. Вам не кажется это странным?

В сплошном мраке и блуждающий огонек — маяк.

Любовь — не то слово. Оно слишком мало говорит. Оно — лишь капля в реке, листок на дереве. Все это гораздо больше...

— Разве я спокойна? — По крайней мере вы знаете, чего хотите. А это почти одно и то же.

Счастье достается как-то очень просто и всегда намного проще, чем думаешь.

Счастья кругом — сколько угодно. Только нагибайся и подбирай.

Любовь — это когда хочешь с кем-то состариться.

Дёшево только то, что носишь без чувства уверенности в себе.

Нигде ничто не ждёт человека. Всегда надо самому приносить с собой всё. (Да нигде никто и ничто нас не ждет <...> Так всю жизнь только себя с собой и таскаешь.)

Человек никогда не может закалиться. Он может только ко многому привыкнуть.

Женщин следует либо боготворить, либо оставлять. Все прочее — ложь.

Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

— Жоан, любовь — не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины... Но жемчужины — те лежат совсем глубоко.

Разве может быть любовь совершенной, если каждую ночь, едва уснув, я теряю тебя?

Когда умираешь, становишься каким-то необычайно значительным, а пока жив, никому до тебя дела нет.

Вечное душевное отчаяние — отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

<...> когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет.

Забыть... Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

– Вторая ночь, – сказал Равик. – Она опасна. Прелести новизны уже нет, а прелести доверия еще нет.

Ты можешь превратиться в архангела, шута, преступника — и никто этого не заметит. Но вот у тебя оторвалась, скажем, пуговица — и это заметит каждый. До чего же глупо устроено всё на свете.