Сьюзи Сэлмон

В любой повседневной сценке можно за пару секунд высмотреть что-нибудь удивительное.

Отпущенный мне срок я потратила на любовь — против неё я оказалась бессильна, как не была бессильна даже перед лицом смерти; это было бессилие всего сущего, тёмный багрянец человеческой слабости, движение вслепую, когда на ощупь огибаешь углы, чтобы раскрыть объятия свету, — всё, без чего не бывает открытия неизведанного.

Его любовь к ней питали не застывшие картины прошлого. Эту любовь питало все — ее сломленный дух, ее бегство, ее возвращение, ее близость к нему в этой больничной палате, до восхода солнца, до приходы врачей. Он любил ее за то, что мог осторожно гладить ее волосы и безрассудно бросаться в глаза-океаны.

Я часто замечала, что простые желания выполняются здесь почти сразу. Сокровища в меховой упаковке сами идут в руки. Это я о собаках.

— Я никогда не знала, что значит умереть. Я думала, это значит пропасть или застыть. — Это значит уйти. Она ушла.

Я обрела мир, в котором не было меня...

При помощи фотокамеры я сохраняла мгновения жизни, потому что научилась ловить момент и останавливать время.

... Я отметила про себя одну из возможностей, которое дает небо. У меня появилось право выбора, и я предпочла сохранить в сердце нашу семью целиком.

Никто не замечает нашего ухода. Я говорю про тот момент, когда мы сами решаем уйти. В лучшем случае вы услышите шепот или почувствуете дуновение, уносящееся прочь...

Время от времени я соединяла эти два слова. «Умоляю, нет» или «Нет, умоляю». Это все равно что дергать дверь, когда заело замок, или кричать «ловлю, ловлю, ловлю», когда мяч у тебя над головой летит на трибуны.

Теперь для меня жизнь — это вечное вчера.

«Как совершить идеальное убийство» — на небесах эта игра не отличалась новизной. Я всегда выбирала сосульку: такое орудие преступления тает без следа.

Я была здесь всего мгновение.

Мне так нравится, как фотография ловит момент, перед тем как он исчезнет.

После моей смерти милые кости создали новые связи, иногда едва уловимые, иногда полученные большой ценой, но всегда удивительные. Все это случилось после моей смерти, и я взглянула на мир по-новому, и увидела этот мир без себя.

... но было кое-что, чего мой убийца не понимал: он не понимал, как сильно отец может любить своего ребенка.

Глаза-океаны, а в них крушение.

В каждой избушке свои погремушки.

Он знал, что я сейчас далеко; а кто далеко, тот скоро вернется.

Со времени моей смерти он вступал в каждый новый день, как на минное поле. Но, положа руку на сердце, день моей панихиды обещал быть не самым худшим.

У него были тёмно-серые глаза. Глядя с небес, я бросалась в них очертя голову.

У меня было такое ощущение, что мы, находясь по разные стороны Межграничья, все же рождены для того, чтобы быть рядом, хотя сами не могли бы этого объяснить.

Наш единственный поцелуй остался, можно сказать, случайным, как радужное пятнышко бензина.

Но, дойдя до последней черты, когда жизнь уплывает, словно лодка от берега, начинаешь хвататься за смерть, как за спасательный трос, в котором и есть твое избавление: ты просто уцепись покрепче и дай унести себя далеко далеко от того места.

Когда мы играли с сестрой, у нас Барби и Кен всегда женились в 16 лет. В нашем представлении, у человека могла быть только одна настоящая любовь — никаких компромиссов, никаких повторений.