Александр Кушнер

Пролетай, ненавистная, страстная жизнь, в стороне, Проезжай, клевета, проносись, помраченье, обида. Постоим под листвой — и душа встрепенется во мне, Оживет.

Разветвлялась дорога, но вскоре сходились опять Обе ветви — в одну. Для чего это нужно, не знаю. Для того ль, чтобы нам неизвестно кого переждать Можно было: погоню? Проскочит — останемся с краю, Не замечены, в лиственной, влажно-пятнистой тени. Или, может быть, лишний придуман рукав, ответвленье Для мечтателей тех, что желают остаться одни И, мотор заглушив, услыхать соловьиное пенье?

Не спрашивай с Бога: Его в этом мире нет. Небесное царство, небесный. нездешний свет! Лишь отблески этого света даны земле. Поэтому мир и лежит в основном во зле.

Никому не уйти никуда от слепого рока. Не дано докричаться с земли до ночных светил!

Ночь в деревне завидует ночи в городе, Говорит: — Ну какая же ты ночь? Ты свет, Ты в витринном, фонарном, трамвайном золоте И полночи не спишь, и отбоя нет В заведеньях ночных от веселой публики, И расходятся за полночь из гостей Музыканты, актеры, девицы, жулики, Развлекая тебя, ты полна страстей. Городская мрачнеет, не соглашается, Говорит деревенской: — Ты так тиха, Только ветер вздохнет, только пес разлается, Птица вскрикнет, зарывшись в твои меха И шелка, да машина подкрасит фарами На дорогу с реки набежавший пар. Только кто-то к окну подойдет, кошмарами Сна напуган — и звезды стряхнут кошмар.

Всех ещё мы не знаем резервов, Что ещё обнаружат, бог весть, Но спроси нас: — Нельзя ли без нервов? — Как без нервов, когда они есть! — Наши ссоры. Проклятые тряпки. Сколько денег в июне ушло! — Ты припомнил бы мне ещё тапки. — Ведь девятое только число, — Это жизнь? Между прочим, и это, И не самое худшее в ней. Это жизнь, это душное лето, Это шорох густых тополей, Это гулкое хлопанье двери, Это счастья неприбранный вид, Это, кроме высоких материй, То, что мучает всех и роднит.

Никто не виноват, Что облетает сад, Что подмерзают лужи, Что город мрачноват, А дальше будет хуже. Никто не виноват, Что в Альпах камнепад, В Японии — цунами, Что плачет стар и млад, И страшно временами. <...> Что нам никто не рад В созвездии Плеяд, Что, если б мы узнали, Что кто-то виноват, Счастливей бы не стали.

Не так ли мы стихов не чувствуем порой, Как запаха цветов не чувствуем? <...> Нам прозу подавай: все просто в ней, умно, Лишь скована душа каким-то сожаленьем. Но вдруг… как будто в сад распахнуто окно, - А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!

Ты не права — тем хуже для меня. Чем лучше женщина, тем ссора с ней громадней.

Больной неизлечимо Завидует тому, Кого провозят мимо В районную тюрьму. А тот глядит: больница. Ему бы в тот покой С таблетками, и шприцем, И старшею сестрой.

Тайны в Офелии нет никакой И в Дездемоне, по-моему, тоже. Только цветы, что всегда под рукой, И рукоделье, и жемчуг, быть может. <...> Песенка — да! Понимание — да! Или упрямство и непониманье, Только не тайна — мужская мечта, Вымысел праздный, любви оправданье. Чтоб на вопрос: почему полюбил Эту Офелию, ту Дездемону, Нужный ответ у мечтателя был, Темный по смыслу, высокий по тону.

Англии жаль! Половина ее населенья Истреблена в детективах. Приятное чтенье! Что ни роман, то убийство, одно или два. В Лондоне страшно. В провинции тоже спасенья Нет: перепачканы кровью цветы и трава. Кофе не пейте: в нем ложечкой яд размешали. Чай? Откажитесь от чая или за окно Выплесните, только так, чтобы не увидали. И, разумеется, очень опасно вино. Лучше всего поменять незаметно бокалы, Пить из чужого, подсунув хозяину свой. <...> Может быть, всё это связано как-то с Шекспиром: В «Гамлете» все перебиты, отравлены все.

Быть классиком — значит стоять на шкафу Бессмысленным бюстом, топорща ключицы. О Гоголь, во сне ль это всё, наяву? Так чучело ставят: бекаса, сову. Стоишь вместо птицы. Он кутался в шарф, он любил мастерить Жилеты, камзолы. Не то что раздеться — куска проглотить Не мог при свидетелях, — скульптором голый Поставлен. Приятно ли классиком быть?

Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если всё само собой Устроилось, тогда, друг мой, Ещё чудесней! Мы разве в проигрыше? Нет. Тогда всё тайна, всё секрет. А жизнь совсем невероятна! Огонь, несущийся во тьму! Ещё прекрасней потому, Что невозвратно.

Вот женщина: пробор и платья вырез милый. Нам кажется, что с ней при жизни мы в раю. Но с помощью ее невидимые силы Замысливают боль, лелея смерть твою. Иначе было им к тебе не подступиться, И ты прожить всю жизнь в неведении мог. А так любая вещь: заколка, рукавица - Вливают в сердце яд и мучат, как ожог. <...> Не спрашивай с нее: она не виновата, Своих не слышит слов, не знает, что творит, Умна она, добра, и зла, и глуповата, И нравится себе, и в зеркальце глядит.

Показалось, что горе прошло И узлы развязались тугие. Как-то больше воды утекло В этот год, чем в другие. Столько дел надо было кончать, И погода с утра моросила. Так что стал я тебя забывать, Как сама ты просила. <...> Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло, Как бы ни называлось. Показалось, что горе прошло. Не прошло. Показалось.

Не соблазняй меня парчой Полуистлевшей, и свечой Полусгоревшей, и листвой Полуопавшей и сырой. Не согревай меня вином За покачнувшимся столом, И затянувшимся глотком, И запахнувшимся платком. <...> Не задевай меня тоской Полуразлитой, и строкой Полузабытой, и душой Полуоткрытой и чужой.

Умереть, не побывав в Париже, Не такая уж беда. Можно выбрать что-нибудь поближе. Есть другие города.

Какое счастье, благодать Ложиться, укрываться, С тобою рядом засыпать, С тобою просыпаться! <...> Мы спали, спали… Наравне С любовью и бессмертьем Давалось даром то во сне, Что днем — сплошным усердьем. <...> Всю ночь. Прильнув к щеке щекой. С доверчивостью птичьей. И в беззащитности такой Сходило к нам величье. Всю ночь в наш сон ломился гром, Всю ночь он ждал ответа: Какое счастье — сон вдвоем, Кто нам позволил это?

Расположение вещей На плоскости стола, И преломление лучей, И синий лед стекла. Сюда — цветы, тюльпан и мак, Бокал с вином — туда. «Скажи, ты счастлив?» — «Нет». — «А так?» «Почти». — «А так?» — «О да!»

У счастливой любви не бывает стихов, А несчастная их не считает. Пусть они утешением для простаков Служат, если им слов не хватает. Эти рифмы, которые сами пришли, Ничего для нее не добились. Постояли, поплакали. В строчку вошли. Не утешили. Зря торопились.

Он встал в ленинградской квартире, Расправив среди тишины Шесть крыл, из которых четыре, Я знаю, ему не нужны. Вдруг сделалось пусто и звонко, Как будто нам отперли зал. — Смотри, ты разбудишь ребенка! - Я чудному гостю сказал. Вот если бы легкие ночи, Веселость, здоровье детей… Но, кажется, нет средь пророчеств Таких несерьезных статей.

Человек привыкает Ко всему, ко всему. Что ни год получает По письму, по письму. Это в белом конверте Ему пишет зима. Обещанье бессмертья - Содержанье письма. Как красив ее почерк! Не сказать никому. Он читает листочек И не верит ему.

Дождь не любит политики, тополь тоже, Облака ничего про нее не знают. Ее любят эксперты и аналитики, До чего ж друг на друга они похожи: Фантазируют, мрачные, и вещают, Предъявляют пружинки ее и винтики, Видно, что ничего нет для них дороже. Но ко всем новостям, завершая новости, Эпилогом приходит прогноз погоды, И циклоны вращают большие лопасти, Поднимается ветер, вспухают воды, Злоба дня заслоняется мирозданием, И летит, приближаясь к Земле, комета То ль с угрозою, то ли с напоминанием, Почему-то меня утешает это.

Умереть — это значит шуметь на ветру Вместе с кленом, глядящим понуро. Умереть — это значит попасть ко двору То ли Ричарда, то ли Артура. Умереть — расколоть самый твердый орех, Все причины узнать и мотивы. Умереть — это стать современником всех, Кроме тех, кто пока еще живы.