Андрей Вознесенский

Нас мало, нас адски мало...

Мир — не хлам для аукциона. Я — Андрей, а не имярек. Все прогрессы - реакционны, если рушится человек. <...> Лишь одно на земле постоянно, словно свет звезды, что ушла, - продолжающееся сияние, называли его душа.

Ресторан качается, будто пароход. А он свою любимую замуж выдает. Будем супермены. Сядем визави: Разве современно жениться по любви? Черная, белая, пьяная метель.. Ресторан закроется — двинемся в мотель. «Ты поправь, любимая, вороной парик. Ты разлей рябиновку ровно на троих. Будет все как было, проще, может быть, Будешь вечерами в гости приходить. Выходя, поглубже капюшон надвинешь, Может не разлюбишь, не возненавидишь..?» «Сани расписные» — стонет шансонье. Вот они отъедут — расписанные… И никто не скажет, вынимая нож: «Что ж ты, скот, любимую замуж выдаешь?»

Мы летим вперед, а глядим назад. Какой раньше рай! Какой раньше ад! Мой родной народ, оглянись вперед!

Ни в паству не гожусь, ни в пастухи, другие пусть пасут или пасутся. Я лучше напишу тебе стихи. Они спасут тебя.

Две школы — женская, мужская. Две школы — проза и стихи. Зачем их разлучать? Не знаю. Я пел хоралы и хиты. Классификатор скрупулезный, поди попробуй разними - стихами были или прозой поэтом прожитые дни.

Не видел я спящих царевен, висящих в хрустальном лесу, но видел, как спит современница в автобусе на весу.

Поэт не имеет опалы, спокоен к награде любой. Звезда не имеет оправы ни черной, ни золотой.

В чем великие джинсы повинны? В вечном споре низов и верхов - тела нижняя половина торжествует над ложью умов.

Не отрекусь от каждой строчки прошлой - от самой безнадежной и продрогшей из актрисуль. В мой страшный час, хотя и бредовая, поэзия меня не предавала, не отреклась.

Даже если — как исключение - вас растаптывает толпа, в человеческом назначении девяносто процентов добра.

Было нечего терять, стало нечего найти. Для кого играть в театр, когда зритель не на «ты»?

Было нечего надеть, стало — незачем надеть. Было страшно полюбить - стало некого любить.

Обольстительная сеть, золотая ненасыть. Было нечего надеть. стало — некуда носить. Так поэт, затосковав, Ходит праздно на проспект. Было слов не отыскать, стало не для кого спеть.

Километры не разделяют, а сближают, как провода, непростительнее, когда миллиметры нас раздирают!

Как живется вам там, болтуны, чай опять кулуарный авралец? горлопаны не наорались? Тишины...

Страшно — как сейчас тебе одной? Но страшнее, если кто-то возле. Черт тебя сподобил красотой!

Бани! Бани! Двери — хлоп! Бабы прыгают в сугроб. Прямо с пылу, прямо с жару - ну и ну! Слабовато Ренуару до таких сибирских «ню»!

Прицепись ко мне в упор, бюрократина. Ты опаснее, чем вор, скупщик краденого.

Лупит жизнь не слабо. Жить на свете стоит - на плечах была бы голова да совесть. Головы слетают - мысли остаются, совесть — это тайная революция. Мафиозы люты. Не склоняйтесь в пояс. Все, что нужно людям, - голова да совесть.

Пусть плохое прекратится. Пусть покончит этот год с гидрою бюрократизма - как ни рубишь — все растет.

Пусть наше дело давно труба, пускай прошли вы по нашим трупам, пускай вы живы, нас истребя, вы были — трупы, мы были — трубы! Среди исторической немоты какой божественною остудой в нас прорыдала труба Судьбы! Вы были — трусы, мы были — трубы.

Он приплыл со мной с того берега, заблудившись в лодке моей. Не берут его в муравейники, С того берега муравей. Через месяц на щепке, как Беринг. доплывет он к семье своей, но ответят ему с того берега: «С того берега муравей».

«Нет пороков в своем отечестве», не уважаю лесть. Есть пороки в моем отечестве, зато и пророки есть.

Жаль, что проходит «на ура» стихов давнишних часть. Они написаны вчера, вчера — то есть сейчас. Я их писал на злобу дня, писал я, осерчав. Клянут меня, клеймят меня - вчера, как и сейчас. Они застыли в злобу лет. К чертям бы им пора! Конца их преступленьям нет сейчас, как и вчера. Стих и неплох, но не дай бог, что персонаж пера вдруг станет «злобою эпох» и завтра, как вчера.