Андрей Вознесенский

Жаль, что проходит «на ура» стихов давнишних часть. Они написаны вчера, вчера — то есть сейчас. Я их писал на злобу дня, писал я, осерчав. Клянут меня, клеймят меня - вчера, как и сейчас. Они застыли в злобу лет. К чертям бы им пора! Конца их преступленьям нет сейчас, как и вчера. Стих и неплох, но не дай бог, что персонаж пера вдруг станет «злобою эпох» и завтра, как вчера.

Есть русская интеллигенция. Вы думали — нет? Есть. Не масса индифферентная, а совесть страны и честь.

После первых гроз красиво фиолетово цветет некрещенная крапива - розы северных широт. Иностранцы и кассиры не познают до конца, в чем скрывается России ведьмовидная краса.

Прошло много ли мало - снова стон из тумана: «Разве я понимала? Разве я понимала?» Где-то в Тьмутаракани в номерах у вокзала - «Я была молодая. Разве я понимала?» Непонятная сила, что казалась романом, - «Один раз я любила. разве я понимала?»

«Чтоб женщине стать умной, надо печень съесть соловья, в Купалу заколов»... Вот почему так много умных женщин. Вот почему так мало соловьев.

Человек меняет кожу, боже мой! — и челюсть тоже, он меняет кровь и сердце. Чья-то боль в него поселится? Человек меняет пол. Самообслуживание ввел. Наконец он сходит в ад. Его выгнали назад: «Здесь мы мучаем людей, а не кучу запчастей». Он обиделся, сопя. И пошел искать себя.

Я ненавижу вас, люди-резины, вы растяжимы на все режимы.

История — прямо долговая яма. Мне должен Наполеон, Арбат, который был спален. — Представим, что татарского ига нет, тогда все сдвинется на 300 лет. Я должен мальчику 2000-го года за газ и за воду И погибшую северную рыбу. (он говорит: «Спасибо!»).

Эти встречи второпях, этот шепот торопливый, этот ветер в тополях - хлопья спальни тополиной! Торопитесь опоздать на последний рейс набитый. Торопитесь обожать! Торопитесь, торопитесь! Торопитесь опоздать к точным глупостям науки, торопитесь опознать эти речи, эти руки.

Мне об Америке не пишется, Все меньше понимаю в ней. Пусть пишет Гинсберг — кто в ней изверг. Пишу про наших упырей. Все реже говорю — «Россия», чтоб всуе не упоминать, поняв одно — что не под силу за жизнь одну ее понять.

Разве вынесешь за скобки эти толпы с их судьбой? Небоскребы. небоскребы, а я маленький такой...

Успеть бы свой выполнить жребий, хотя бы десятое спеть, забвенное слово «свобода» по-русски осмыслить успеть. Не мысля толпе на потребу, но именно потому, успеть бы свой выполнить жребий - народу помочь своему.

Вспоена не кока-колой, местной мафии опричь, мафия советской школы потеснила Брайтон Бич.

У нас Рим и Азия смыкаются. Мы истеричны и странны. Мы стали экономикадзе самоубийственной страны.

Духовной жаждою томим, несмотря на паспортные данные - не читайте! не завидуйте! - я гражданин страны страдания.

Вот и сгорел вроде спутников, кровушки нашей отведав, век гениальных преступников и гениальных поэтов.

Почему я не подсуетился, чтоб уехать из этих лет? Не по зову патриотизма. Дорога цена на билет.

Да какой же ты русский, раз не любишь стихи?! Тебе люди — гнилушки, а они — светляки.

Я последний поэт России. Не затем, что вымер поэт - все поэты остались в силе. Просто этой России нет.

Ты все причесываешься в ванной, все причесываешься. Свежайшие батоны стали черствыми, все розы распустившиеся свянули, устали толкователи Евангелья, насытились все властью облеченные, отмучились на муки обреченные, все тайны мироздания — при чем они? Ты с вечностью ведешь соревнование. Ты все причесываешься. Четвертый час заждался на диване я, Чесать пора отсюда, я подчеркиваю, но ты, как говорится, не почесываешься, ты драишь косы щеткою по-черному. Под ноль тебя обрею! Ноль внимания. Ты все причесываешься. Люблю я эту дачу деревянную, жить бы да жить и чувствовать отчетливо, что рядом ты, душа обетованная, что все причесываешься!...

Над Академией, осатанев, грехопадением падает снег.

Человек не в разгадке плазмы, а в загадке соблазна. Почему, побеждая разум - гибель слаще, чем барыши, - соблазнитель крестообразно дал соблазн спасенья души? Почему он к тоске тернистой отвернулся от тех, кто любил, чтоб распятого жест материнский их собой, как детей, заслонил? Среди ангелов миллионов, даже если жизнь не сбылась, - соболезнуй несоблазненным. Человека создал соблазн.

Нам как аппендицит. поудалили стыд. Бесстыдство — наш удел. Мы попираем смерть. Ну, кто из нас краснел? Забыли, как краснеть! Как стыдно мы молчим. Как минимум — схохмим. Мне стыдно писанин, написанных самим. Обязанность стиха - быть органом стыда.

Я год не виделся с тобою, Такое же — и все другое. Волнение и все другое такое же — и все другое. Ты — жизнь! Приблизишься — окажешься ты неожиданно такая же.

Пора! Дорожки свертывает море. Домой — к Содому и Гоморре. В приливе чувства безутешного с тебя подводная волна трусы снимает, словно женщина. С тобой последний раз она.