Айзек Марион

Мой рот давно пора зашить. Честность еще ни разу не приносила мне ничего хорошего. Но больше я не могу молчать. Слова не удержимы, я будто не говорю, а чихаю.

В минуту наивысшей храбрости я так и остался трусом.

Неизбежная смерть, пренебрегавшая мною все те годы, что я призывал ее, явилась, когда я решил жить вечно. Закрываю глаза и готовлюсь к нашей встрече.

Какая же это чудовищная ответственность — руководствоваться моралью.

Безмозглые голуби, крикливые чайки, мухи, жуки, пожирающие дерьмо, — дар полета растрачен на самых бесполезных и бессмысленных тварей. Что, если бы он был мой?

... Сбрось пыльные одеяния апатии, отвращения и иссохшего цинизма. Я хочу эту жизнь во всем ее дурацком, прилипчивом несовершенстве. Ну что ж. Ну что ж, Р. Началось.

Вместе мы будем не нелепым сочетанием несочетаемого, вместе мы станем совершенством…

Будущее для меня в таком же тумане, как и прошлое. Я не могу заставить себя беспокоиться ни о чём, кроме настоящего, да и настоящее меня не очень-то волнует. Видимо, смерть меня расслабила.

Сложно принимать свою жизнь всерьёз, когда видишь её целиком.

Я помню, какой любовь была прежде. Мешанина эмоций и биологии. Выдержать все проверки, занести много общего, пройти огонь, воду и медные трубы — вот чего она требовала. Любовь была пыткой, упражнением в самоистязании, любовь была живой. Новая любовь проще. Легче. И слабее.

Мы со скелетом стоим нос к носу. Игра в гляделки: я не моргаю, а ему нечем.

Она живая, я мертвый, но хочется верить, что мы оба люди. Можете считать меня идеалистом.

Стою над проигрывателем и нарезаю своё сердце в акустический коллаж.

Мы узнаем плоды цивилизации: дома, машины, общий пейзаж, но нам самим среди всего этого нет места.

Дело не в поддержании популяции, а в сохранении знаний, передаче их другим поколениям. Только так нам не настанет конец.

Мы голосовали, выбирали себе лидеров — обаятельных, с белоснежными чубами и безупречно подвешенным языком — и совали им в руки все наши страхи и мечты, ведь у людей с таким крепким рукопожатием не может быть слабых рук. И нас всегда подводили. Иначе и быть не могло. Ведь они тоже были всего лишь людьми.

— Никакое это не колдовство, не вирус и не нуклонные лучи. По-моему, всё гораздо серьёзнее. Мы сами виноваты... Мы давили себя веками. Зарывались в жадность, ненависть и все остальные грехи, какие только могли придумать, пока наши души не очутились на самом дне. И это дно мы тоже проскребли...и попали куда-то...во тьму.

То, что ты видишь, всегда может оказаться последним.

Между мной и всем остальным миром — огромная пропасть. Такая широкая, что моим чувствам её не пересечь. Крики глохнут, и той стороны достигают лишь стоны и мычание.

Каждая наша встреча — новый укол адреналина.

Понимаешь, мир — дерьмо, конечно, но это ещё не значит, что мы обязаны в нём купаться.

И пусть мы идём вслепую — зато не стоим на месте.

Если конец света наступил, то не всё ли равно как?

Чудес не бывает. Есть причина и следствие, мечта и реальность, жизнь и смерть — а эта твоя надежда нелепа. Ну а романтичность — вообще курам на смех.

Всегда и везде делай снимки. Если у тебя нет камеры, то хотя бы в уме. Когда запоминаешь что-нибудь нарочно, такие воспоминания всегда ярче, чем случайные.