Эмили Бронте

В те дни я лезла на рожон, Изобличая ложь во лжи; Мне мерзок был ее закон И мерзки все ее пажи. В те дни за правды благодать Мне было б лестно жизнь отдать. За волю, справедливость, честь Платила дорогой ценой — Теперь терплю навет и лесть, Не спорю с кривдой записной... Нет, не отказывает слух, Не умер стыд, не сломлен дух. Пока душа себе верна; Чужда тупому самомненыо; Как в юности, не знает сна; Ни страхом не больна, ни ленью. Но знает: как ни хмурюсь я — Все те ж повадки бытия.

Вдвоем они готовы пойти против сатаны со всем его воинством.

Чем ее больше колотят, тем она становится ядовитей.

Это был странный способ убивать — не то что постепенно, а по самым крошечным частицам: обольщать меня призраком надежды восемнадцать лет!

Холодная, как ледышка, и гордая, как принцесса.

Не может человек увидеть Кэтрин Линтон и не полюбить ее.

Люди иногда ненавидят своих жен, а сестер и братьев никогда.

Его ненависть, пожалуй, предпочтительней его любви.

Будь это кто другой, я склонила бы голову перед таким горем. Но это был он, и я радовалась; и пусть неблагородно оскорблять павшего врага, я не могла упустить эту возможность и не ужалить его: только в минуту его слабости я могу отплатить ему злом за зло.

Я была в том состоянии духа, когда всякий пустяк поражает: в самом деле, я вела себя так безрассудно, как иной преступник у подножия виселицы.

Я излечилась от своего прежнего желания, чтоб он меня убил, пусть лучше убьет себя! Он сумел убить мою любовь, так что теперь я спокойна.

Я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, когда сижу над покойником, — если только со мною не делит эту скорбную обязанность кто-нибудь из его близких, бурно убивающийся или застывший в безнадежной тоске. Я вижу тогда успокоение, которое не нарушат силы земли и ада, и преисполняюсь веры в бесконечное безоблачное будущее — вечный мир, куда вступает душа, мир, где жизнь безгранична в своей длительности, и любовь в своем сострадании, и радость в своей полноте.

Рай был бы для нее страной изгнания, если только, расставшись со смертным телом, она не отрешилась бы и от своего нравственного облика.

Остерегайся очарования, затаившегося в сверкающих глазах Кэтрин Хитклиф.

Оставшееся после умерших ценно для нас, если они были нам дороги при жизни.

Ее поведешь только той дорожкой, какую она выберет сама.

А теперь, Хитклиф, когда я тебя на это вызову, достанет у тебя отваги? Если да, ты — мой! Я тогда не буду лежать там одна: пусть меня на двенадцать футов зароют в землю и обрушат церковь на мою могилу, я не успокоюсь, пока ты не будешь со мной. Я не успокоюсь никогда!

Моя пылкость, если ее разжечь, переходит в безумие.

Я так верю в любовь Линтона, что, кажется мне, я могла бы убить его, и он, умирая, не пожелал бы мне зла.

Трудно пробивался я в жизни, с тех пор как в последний раз слышал твой голос; и ты должна меня простить, потому что я боролся только за тебя!

Расплакались дети в полуночной мгле, А мать это слышит в могильной земле.

Коли он после этого сделал вам предложение, он или безнадежный дурак, или отчаянный безумец.

Когда он убедился, что неизбежно должен сойти на низшую ступень, то уже нипочем не желал сделать хоть шаг, который позволил бы ему подняться.

Напротив, я с превеликим удовольствием пошлю свою душу на погибель в наказание ее создателю.

Она была ничуть не склонна проявлять вежливость, которая вызвала бы только смех, или сдерживать свой необузданный нрав, когда это не принесло бы ей ни чести, ни похвал.