Эллен Дин

Не может человек увидеть Кэтрин Линтон и не полюбить ее.

Я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, когда сижу над покойником, — если только со мною не делит эту скорбную обязанность кто-нибудь из его близких, бурно убивающийся или застывший в безнадежной тоске. Я вижу тогда успокоение, которое не нарушат силы земли и ада, и преисполняюсь веры в бесконечное безоблачное будущее — вечный мир, куда вступает душа, мир, где жизнь безгранична в своей длительности, и любовь в своем сострадании, и радость в своей полноте.

Рай был бы для нее страной изгнания, если только, расставшись со смертным телом, она не отрешилась бы и от своего нравственного облика.

Оставшееся после умерших ценно для нас, если они были нам дороги при жизни.

Ее поведешь только той дорожкой, какую она выберет сама.

Коли он после этого сделал вам предложение, он или безнадежный дурак, или отчаянный безумец.

Расплакались дети в полуночной мгле, А мать это слышит в могильной земле.

Когда он убедился, что неизбежно должен сойти на низшую ступень, то уже нипочем не желал сделать хоть шаг, который позволил бы ему подняться.

Она была ничуть не склонна проявлять вежливость, которая вызвала бы только смех, или сдерживать свой необузданный нрав, когда это не принесло бы ей ни чести, ни похвал.

Она была достаточно разумна и стыдилась быть грубой там, где встречала неизменную учтивость.

Она отличалась удивительным постоянством в старых привязанностях.

В этом он видит свое призвание: быть там, где творится много зла, — чтобы было чем попрекать.

У него хватало места в сердце только для двух идолов — для своей жены и самого себя: он носился с обоими и боготворил одного из них, и я не могла себе представить, как он переживет потерю.

Видишь ты эти две черточки у себя между бровями? И густые эти брови, которые, вместо того чтобы им подниматься дугой, западают вниз у переносья? Видишь ты эту пару черных бесенят, так глубоко схоронившихся? Они никогда не раскрывают смело окон, а только смотрят в них украдкой, точно шпионы дьявола! Так вот пожелай и научись разглаживать угрюмые морщины, поднимать смело веки; смени бесенят на доверчивых, невинных ангелов, глядящих без подозрений, без опаски и всегда видящих друга друга, когда не знают твердо, что перед ними враг. Не гляди ты шкодливым щенком, который знает сам, что получает пинки по заслугам, и все-таки зол за свои обиды на того, кто дает пинки, и на весь свет.

Но в горе своем он был безутешен: скорбь его была не из таких, что изливаются в жалобах. Он не плакал и не молился — он ругался и кощунствовал: клял бога и людей и предавался необузданным забавам, чтоб рассеяться.

Один надеялся, другой предался отчаянию: каждый их них сам избрал свою долю.

Усталость и горе так меня придавили, что я забыла думать о своём достоинстве.

Иногда я так на него дивлюсь, что удивление убивает страх.

Её тщеславие уязвлено, когда правда вставлена напоказ.

У неё был всё тот же отсутствующий, блуждающий взгляд, и, казалось, она едва ли узнаёт окружающее посредством зрения или слуха.

Однако начало её жизнь было таким же одиноким, каким будет, верно, и конец.

И как же ничтожна ваша любовь, если вы испугались, что пошёл снег!

Ей лучше умереть, чем тянуть кое-как и быть обузой и несчастьем для всех вокруг.

Было очень, очень грустно, и я, читая, вздыхала, потому что мне казалось, что вся радость безвозвратно исчезла из мира.

Прошло немало времени, прежде чем они нашли возможным подумать о ком-либо, кроме себя.