Игорь Северянин

Она никем не заменимая, Она никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная.

Ты совсем не похожа на женщин других: У тебя в меру длинные платья, У тебя выразительный сдержанный стих И выскальзыванье из объятья.

Распустилась зеленая и золотая, Напоенная солнечным соком листва. Грез весенних вспорхнула лукавая стая, И опять — одряхлевшие юны слова.

Моя жена всех женщин мне дороже Величественною своей душой. Всю мощь, всю власть изведать ей дай Боже Моей любви воистину большой.

Есть женщина на берегу залива. Ее душа открыта для стиха. Она ко всем знакомым справедлива И оттого со многими суха. В ее глазах свинцовость штормовая И аметистовый закатный штиль. Она глядит, глазами омывая Порок в тебе, — и ты пред ней ковыль...

Москва вчера не понимала, Но завтра, верь, поймет Москва: Родиться русским — слишком мало, Чтоб русские иметь права... И, вспомнив душу предков, встанет, От слова к делу перейдя, И гнев в народных душах грянет. Как гром живящего дождя.

Прошли лета, и всюду льются слезы... Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране... Как хороши, как свежи были розы Воспоминаний о минувшем дне.

В те времена, когда роились грезы В сердцах людей, прозрачны и ясны, Как хороши, как свежи были розы Моей любви, и славы, и весны.

Я — соловей: я без тенденций И без особой глубины... Но будь то старцы иль младенцы, - Поймут меня, певца весны. Я — соловей, я — сероптичка, Но песня радужна моя. Есть у меня одна привычка: Влечь всех в нездешние края.

Да разве это жизнь в болоте дрязг житейских, В заботах мелочных о платье и куске, В интригах, в сплетнях, в сальностях лакейских, С фразеологией гнусней, чем в кабаке.

К началу войны европейской Изысканно тонкий разврат От спальни царей до лакейской Достиг небывалых громад. Как будто Содом и Гоморра Воскресли, приняв новый вид: Повальное пьянство. Лень. Ссора. Зарезан. Повешен. Убит.

Изнемогли в противоречьях. Не понимаем ничего. Все грезим о каких то встречах - Но с кем, зачем и для чего?

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит, Всюду одна нажива, жульничество и ложь. Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши! Лермонтов! ты ль не был прав: «Чем этот мир хорош?»

С ума сойти — решить задачу: Свобода это иль мятеж? Казалось, все сулит удачу, - И вот теперь удача где ж?

Я ничего не знаю, я ни во что не верю, Больше не вижу в жизни светлых ее сторон. Я подхожу сторожко к ближнему, точно к зверю. Мне ничего не нужно. Скучно. Я утомлен.

Пока не поздно, дай же мне ответ, Молю тебя униженно и слезно, Далекая, смотрящая мимозно: Да или нет? Ответь — да или нет? Поэзно «да», а «нет» — оно так прозно!

Я полюбил двух юных королев, Равно влекущих строго и лукаво. Кого мне предпочесть из этих дев? Их имена: Любовь и Слава. Прекрасные и гордые! владеть Хочу двумя, чарующими, вами. В ответ надменно блещете очами, И я читаю в них: «Не сметь!»

В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.

Она на пальчиках привстала И подарила губы мне, Я целовал ее устало В сырой осенней тишине. И слезы капали беззвучно В сырой осенней тишине. Гас скучный день — и было скучно, Как все, что только не во сне.

Любви возврата нет, и мне как будто жаль Бывалых радостей и дней любви бывалых; Мне не сияет взор очей твоих усталых, Не озаряет он таинственную даль.

Простишь ли ты мои упреки, Мои обидные слова? Любовью дышат эти строки, И снова ты во всем права! Не от тоски, не для забавы Моя любовь полна огня: Ты для меня дороже славы! Ты — все на свете для меня!

Моя ты или нет? Не знаю... не пойму... Но ты со мной всегда, сама того не зная.

И я, и я в разлуке изнемог! И я в тоске! я гнусь под тяжкой ношей... Теперь я спрячу счастье «под замок», - Вернись ко мне: я все-таки хороший...

Мне много женских душ дарило Свою любовь, свою печаль... В них не найдя тебя, ветрило Я поднимал — и снова в даль! Так за второй встречалась третья... Но не было меж них тебя... Я не отчаивался встретить Тебя, владычица моя!

День сегодня — как вчерашний, Новый день — как день назад.